Виолетта Весна – Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена (страница 24)
Только дверь все равно должна остаться закрытой.
Я подошла ближе.
— Говори так.
За дверью повисла пауза.
— Через дверь?
— Да.
— Это унизительно.
Я почти усмехнулась.
— Для кого?
Он не ответил.
Потом произнес:
— Я привез твой шарф. Ты вчера ушла без него.
— Оставь у двери.
— Маша.
— Оставь у двери, Александр.
Я слышала, как он выдохнул. Сдержался. Он часто так делал: короткий вдох, пауза, потом ровный голос. Самоконтроль был его гордостью. Иногда мне казалось, что он и себя держит в подчинении так же жестко, как всех остальных.
— Хорошо. Я оставлю. Но сначала мы поговорим.
— Мы уже говорим.
— Нет. Ты прячешься.
Я прижалась плечом к стене рядом с дверью.
— Я защищаюсь.
— От меня?
В его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на настоящую обиду.
Как странно.
Когда женщина двадцать лет терпит холод, это семейный быт. Когда она закрывает дверь, это обида мужчины.
— От того, как ты со мной разговариваешь, — сказала я.
— Я приехал спокойно.
— Вчера ты тоже стучал спокойно.
— Потому что хотел забрать тебя домой.
— Я не просила меня забирать.
— Ты моя жена.
— Это не значит, что меня можно забирать.
Тишина.
Соседская дверь на втором этаже хлопнула. Кто-то начал подниматься по лестнице, замедлился на нашей площадке, видимо, увидел Александра, потом поспешил выше. Завтра весь подъезд будет знать, что у третьей квартиры стоял солидный мужчина и разговаривал с дверью.
Раньше я бы умерла от стыда.
Сейчас подумала: пусть.
Может, хоть кто-то услышит, что я сказала «нет».
— Маша, — начал Александр уже тише, — давай без этой демонстрации. Ты взрослый человек. Я взрослый человек. У нас семья. Дочь. Дом. Двадцать лет жизни. Нельзя перечеркнуть все, потому что ты обиделась на вечер.
— Я не перечеркиваю двадцать лет. Я наконец их вижу.
— Что ты видишь?
— Что я была удобной.
Он резко сказал:
— Неправда.
— Правда.
— Ты была моей женой.
— Это не одно и то же.
— Для меня — одно.
— Вот в этом и проблема.
Я услышала, как он шагнул ближе к двери. Теперь нас разделяли, наверное, несколько сантиметров дерева, новый замок и цепочка.
— Ты правда считаешь, что я тебя не уважал?
Вопрос был опасный.
Не потому что в нем была угроза. Потому что на секунду в нем прозвучало почти человеческое непонимание. Александр действительно мог не видеть. Он мог считать свои подарки заботой, свое обеспечение любовью, свое молчание усталостью, свои приказы ответственностью.
И если я сейчас начну объяснять все двадцать лет, он найдет оправдание каждому пункту.
Не специально.
Просто так устроена крепость: любая стрела снаружи кажется нападением, а не просьбой открыть ворота.
— Я считаю, что ты давно перестал меня слышать.
— Я слышу тебя сейчас.
— Потому что я закрыла дверь.
Он ничего не сказал.
Мне вдруг стало очень больно.
Не остро, как вчера. Глубже. Потому что за этой дверью стоял не чудовище и не чужой человек. Там стоял мужчина, которого я любила большую часть своей взрослой жизни. Отец моей дочери. Тот, кто когда-то клеил пластырь на мою натертую пятку. Тот, кто в роддоме держал Олесю так осторожно, будто боялся сломать воздух вокруг нее. Тот, кто в первые годы мог принести мне горячий чай просто потому, что у меня замерзли руки.
Куда делся тот Александр?
Или он никуда не делся — просто со временем власть в нем выросла выше любви.
— Вернись домой, — сказал он.
Не приказал.