Виолетта Весна – Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена (страница 18)
Он поднял глаза.
— Для него — да.
— А для себя?
Он не ответил.
Я обошла машину и направилась к подъезду. На ступеньках остановилась.
— Передайте Александру Николаевичу, что я дома.
Никита удивленно посмотрел на меня.
— Здесь?
— Да. Дома.
Я сама не знала, почему сказала это.
Может быть, потому что хотела услышать.
Поднявшись на третий этаж, я открыла дверь с первого раза. Старый замок вдруг поддался легко, будто наконец решил быть на моей стороне.
В квартире было холодно. И тихо.
Я сняла обувь, поставила сумку на кухонный стол, достала папку и блокнот. Потом включила чайник, открыла холодильник и обнаружила там то самое старое масло, банку горчицы и пустую полку.
Надо было купить еды.
Так просто.
Так буднично.
Женщина подает на развод с генералом, а ей все равно нужно купить хлеб, яйца, чай и, желательно, что-то на ужин.
Я взяла лист бумаги и начала писать список.
Хлеб.
Молоко.
Яйца.
Чай.
Гречка.
Стиральный порошок.
Зубная щетка.
На последнем слове рука остановилась.
Зубная щетка.
Я ушла из двадцатилетнего брака без зубной щетки.
И почему-то именно это наконец пробило меня.
Я села за стол, закрыла лицо руками и заплакала.
Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут героини в кино, когда слеза медленно катится по щеке.
Я плакала сдавленно, некрасиво, почти без звука, чтобы соседи не услышали через тонкие стены. Плакала по кольцу на дне бокала. По Олесе, которая сказала: «Ты хоть понимаешь, что делаешь с семьей?» По маме, которая была права. По себе двадцатилетней, в белых туфлях с натертой пяткой. По себе сорокалетней, которая не знала, где лежат семейные счета.
Телефон лежал рядом, экраном вверх.
Он загорелся, когда я еще плакала.
Александр.
Звонок.
Я смотрела на его имя сквозь слезы.
Не ответила.
Потом пришло сообщение.
«Я поднимаюсь.»
Внутри все оборвалось.
Я вскочила так резко, что стул ударился о стену. Подбежала к двери, проверила замок. Закрыт. Цепочка. Накинула цепочку. Потом зачем-то прижала ладонь к двери, будто могла удержать ее собственным телом.
Через минуту внизу хлопнула подъездная дверь.
Шаги на лестнице.
Твердые. Быстрые. Знакомые.
Я знала походку Александра так же хорошо, как когда-то знала его дыхание во сне.
Он поднялся на третий этаж и остановился у моей двери.
Несколько секунд ничего не происходило.
Потом раздался стук.
Не громкий. Не кулаком. Костяшками пальцев. Сдержанно. Прилично. Так стучат люди, которые уверены: им откроют.
— Маша.
Я молчала.
— Открой дверь.
Голос был ровный, но я слышала под ним злость.
Я стояла по другую сторону, босиком на холодном полу, в старом свитере, с мокрым лицом и красными глазами. Папка с документами лежала на кухонном столе. В чайнике закипала вода. В списке покупок последней строкой была зубная щетка.
— Маша, я знаю, что ты там.
Я вдохнула.
Мокеев говорил: не разговаривать без свидетелей, если не уверена, что выдержишь. Не втягиваться. Не подписывать. Не объяснять боль.
Но как не говорить с человеком, с которым прожила двадцать лет?
— Я не буду открывать, — сказала я.
Мой голос прозвучал хрипло.
За дверью стало тихо.
Потом Александр произнес:
— Не унижай нас обоих.