Виолетта Стим – Мой господин Смерть (страница 53)

— Я стану такой же, когда выросту! — заявляет Томми. — Настоящей Томирис!

Улыбаюсь, слыша ее полное имя. Кажется, мама взяла его из какой-то исторической документалки. Сестренка в итоге растет тоже… боевой, не в пример мне.

Обнимаю крепче, а она жмурится от удовольствия и прижимается, так сильно, как только может, уткнувшись носом в мое плечо. Этот чистый, детский восторг — единственное светлое пятно в кошмаре возвращения.

Не выпуская Томми из объятий, поднимаю взгляд на мать. Она все еще стоит рядом, и ее лицо выражает смесь страха и неловкости. Я смотрю, без слов требуя ответа на свой вопрос о разрухе и отце. Но мама лишь быстро качает головой и кивает в сторону Томми, которая зарывается лицом в мою куртку.

Не сейчас. Не при ней.

Понятно. Значит, мои догадки насчет отца и его пьяных выходок верны. Но что-то в выражении лица мамы говорит мне, что на этот раз все могло быть хуже обычного. Гораздо хуже.

Мама наклоняется, поднимает с пола упавшую лопатку, рассеянно вытирает ее краем фартука и возвращается к сковороде на плите. Шумно перемешивает содержимое, стараясь избежать моего взгляда.

— Скоро будем ужинать, — говорит она преувеличенно бодрым, но все равно дрожащим голосом, глядя на шипящие овощи. — Я тут как раз готовлю замороженную овощную смесь. Наш любимый рис с кукурузой и горошком.

Через несколько минут мы втроем сидим за крошечным кухонным столом, тем самым, что намертво привинчен к полу, и локтями толкаем друг друга, потому что места катастрофически не хватает.

В пластиковых тарелках дымится гавайская смесь. Я подцепляю вилкой несколько рисинок и цветных кубиков овощей, заставляю себя есть. Во рту абсолютно безвкусно, словно я жую картон.

Моментально перед глазами всплывает другая картина. Как мы ужинали с Мортом в огромной, величественной столовой, залитой призрачным светом свечей в тяжелых канделябрах. Как ели огромные сочные стейки из мраморной говядины, и пили темное, терпкое красное вино в хрустальных бокалах. Как слушали мелодию, льющуюся из старого патефона. И как танцевали, забыв о прочем...

— А потом миссис Грин принесла котенка, представляешь, Айви? Совсем крошечного, серого! Она назвала его Флаффи! И он такой смешной, он гоняется за своим хвостиком, вот так! — Томми тараторит без умолку, размахивая руками и едва не опрокидывая свой стакан с водой.

Она рассказывает обо всем подряд: о новой учительнице в начальной школе, о рисунках, которые она нарисовала, о ссоре с соседской девчонкой. Кажется, пытается впихнуть в этот вечер все те месяцы, что меня не было.

Я смотрю на нее, силясь выдавить улыбку. Киваю, делаю вид, что внимательно слушаю, но мысли мои далеко. Мама молчит. Она тоже почти не ест, только ковыряет вилкой в своей тарелке и бросает на меня короткие, тревожные взгляды исподлобья.

После ужина помогаю убрать со стола, затем нахожу в одном из пакетов свою старую одежду. Вытаскиваю растянутую футболку с потрескавшимся принтом, купленную когда-то за пару долларов в секонде, переодеваюсь в нее и в спортивные штаны.

Ложимся спать мы с Томми на узкой кровати в крохотной комнате, которая раньше считалась общей. Своей кровати у меня никогда не было, да и куда бы она тут поместилась? В трейлере всего две каморки-спальни: родительская и вот эта, детская. Томми мгновенно прижимается, обнимает поперек живота и сладко засыпает, тихонько посапывая мне в бок.

Я лежу не двигаясь, боясь ее разбудить. Чувствую резкий, кислый запах несвежего постельного белья, и долго лежу, пялясь в потолок.

Думаю о том, что вернулась домой реально, не во снах. К сломанной мебели, к вечному безденежью, к страху в глазах матери и, вероятно, к отцу, который снова превратил их жизнь в ад.

Кажется, бесповоротно.

***

Вся следующая неделя проходит для меня словно в тумане.

Я напоминаю себе заключенного, отпущенного на свободу после долгих лет тюрьмы, и не понимающего, чем занимать дни, которых словно бы стало слишком много. Почти не выхожу на улицу, сплю сколько хочу, ем, что предлагают, отвечаю на вопросы, уклоняясь от сложных тем, лежу на кровати, смотрю телевизор... А по ночам мысленно переношусь в Изнанку. В то место, где, казалось, я могла на что-то повлиять. Туда, где я была кем-то большим, чем просто Айви, в то же время оставаясь обычной девчонкой из трейлера.

Изнанка заполняет мои мысли и днем. Не могу перестать думать о том, как там Морт. Сумел ли он в итоге сбежать или сдался в руки правосудия? Возможно ли, что его

уже

?..

Нет. Об этом я думать не хочу.

И продолжаю строить планы, один безумнее другого. Как бы пробраться туда, узнать новости, послать весточку… Я гуглю все возможные сайты на потустороннюю тему. Быть может, не одной мне повезло вернуться. И кто-то… хоть единственный человек в мире, знает больше.

В моменты отчаяния, когда тревога сковывает мысли, а глаза наполняются слезами, я даже думаю о самом страшном. О том, что могла бы сделать с собой. Но тут же вспоминаю слова Морта о том, что такие перемещаются не в Изнанку, а сразу в общий адский котел.

Остается только искать, и искать, и размышлять дальше.

В конце-концов, не найдя ответов на сайтах любителей эзотерики, я забредаю в энциклопедию демонологии. Почти сходу натыкаюсь на знакомое имя. Бельфегор.

Демон, который так любил жаловаться на то, как часто всякие дилетанты призывают его в мир людей.

А уж если его призывали даже дилетанты, то справлюсь и я.

Улыбаюсь искренне, впервые за долгое время. Не знаю, почему не додумалась до этого сразу! План кажется простым и гениальным. Когда Бельфегор появится, мы поговорим и придумаем что-то… вместе.

Остается только узнать ритуал призыва.

В пару кликов я нахожу частный институт «Символики и верований» в Нью-Йорке, проводящий семинар по демонологии и апокрифическим текстам для всех желающих. Наука такого уровня — что-то новенькое для меня. Но нужно же с чего-то начинать?

Торопливо выписываю адрес на бумажку, беру несколько долларов из копилки под кроватью, и решаю съездить сегодня же. Но сначала нужно во что-то переодеться.

Слезаю с кровати и смотрю на окружающие ее полиэтиленовые мешки. На растянутые джинсы, на полинявшие футболки, на единственный приличный свитер, весь в катышках. И понимаю — нет. Я не могу это надеть. Беру наряд, созданный Мортом, — черный, облегающий, вызывающий.

Да, на меня будут пялиться. Да, будут осуждать и шептаться за спиной. Плевать. Хватит с меня разрухи и Эшбрука. Хотя бы в моем внешнем виде.

Выхожу на кухню. Мама уже там, стоит у плиты в халате. На сковороде шкворчит яичница, рядом на конфорке греется банка консервированных бобов в томатном соусе. Запах еды бьет в нос, вызывая тошноту.

Мама оборачивается, и ее взгляд снова на пару секунд застывает на моей одежде, но затем она молча отворачивается и перекладывает яйца на тарелку.

— Завтракать будешь? — спрашивает она тихо, не глядя на меня. Голос ровный, почти безразличный. — Надолго ты вернулась, кстати? Ты до сих пор так и не сказала.

Я смотрю в окно на пейзаж трейлерного парка. Пара тощих собак роется в мусорных баках. Сосед курит на крыльце своего ржавого жилища, лениво наблюдая за ними.

— Еще не решила, — отвечаю я так же ровно. А потом добавляю, самой себе не веря: — Наверное, навсегда.

Мама медленно кивает, ставя тарелку с яйцами и бобами на стол.

— Это к лучшему, Айви, — говорит она, и в ее голосе проскальзывает тень облегчения. — Хватит уже этих… сомнительных дел. У моей знакомой, миссис Петерсон, помнишь, ее муж еще на заводе работал? Так вот, у нее как раз освободилось место в прачечной самообслуживания на Мейн-стрит. Платят немного, конечно, но это честная работа. Как у всех.

— Я подумаю, мам, — бросаю я, стараясь не показывать как меня передергивает просто при мысли об этом, и направляюсь к двери.

— А как же завтрак? — окликает она меня.

— Я не голодна, — отвечаю, не оборачиваясь, и выхожу наружу. Дверь трейлера захлопывается за мной со знакомым дребезжащим звуком.

Не успеваю сделать и пары шагов по растрескавшемуся асфальту, как мама окликает меня из открытого окна трейлера.

— Айви! Подожди! — кричит она, высунувшись почти по пояс. — Тебя же Джессика хотела видеть! Мы столкнулись с ней вчера у церкви, и я рассказала что ты вернулась...

Имя отдается странным эхом в моей голове. Наша с Марлой подруга. Точнее, теперь уже только моя. Я киваю матери, не оборачиваясь.

Джессика Хендерсон живет на окраине трейлерного парка, в одном из тех неказистых одноэтажных домиков, которые считаются здесь почти роскошью по сравнению с нашими ржавеющими коробками. Понятия не имею, найду ли ее сейчас дома.

Какой сегодня вообще день? Я потеряла счет времени за время отрицания, гнева и депрессии. Телефон остался где-то в особняке Морта, вместе с осколками моей прежней души.

Может, Джессика сейчас на работе в лавке подержанной техники, перебирает старые телевизоры и пылесосы. А может, уехала куда-то — в Джерси-Сити или к водопаду, например, если у нее выходной.

Уже не знаю, скучала я по ней или нет… Но без телефона ехать в Нью-Йорк бессмысленно, и только Джессика может одолжить мне новый. Точнее подержанный. Неважно. В любом случае ее желание увидеться сейчас очень к стати.

Медленно бреду к дому подруги по пыльной дороге, мимо покосившихся заборов и выцветших пластиковых фламинго на клочках выжженной травы.