Виолетта Стим – Мой господин Смерть (страница 52)

Морт принимает свиток с нарочито скучающим видом, словно ему вручают очередной скучный отчет из канцелярии Департамента. Медленно, с демонстративной ленцой разворачивает пергамент. Делает вид, что внимательно вчитывается, и хмурит бровь, нарочито пытаясь разобраться в сложном юридическом казусе.

Но я стою достаточно близко, чтобы видеть текст. Это не подделка. Каждое слово настоящее. И внизу, под последней строкой, сияет слабым белым светом отпечаток моего пальца. План Морта… каким бы он ни был… кажется, рушится. Доказательство неопровержимо.

— Что ж, — изрекает парень, поднимая голову. — Мне все предельно понятно. Вы совершили колоссальную ошибку, господа, если всерьез полагали напугать меня этим фальсификатом.

Он резко бросает взгляд на меня. И в этом взгляде нет ни насмешки, ни отчаяния. Только бездна всепоглощающей, отчаянной нежности, такой глубокой, что мне становится страшно.

И в этот момент Морт шепчет, так тихо, что лишь я, стоящая рядом, могу расслышать:

— Я тоже не боюсь.

«Не боюсь» чего?.. Смерти?!

Печальная и одновременно светлая улыбка касается его губ. Быстрее, чем я успеваю осознать происходящее, рука парня устремляется вперед.

Морт не рвет свиток, не бросает его на пол. А с силой прижимает свой палец к пергаменту, рядом с моим светящимся отпечатком.

Время растягивается и сжимается одновременно. Я вижу, как под его рукой вспыхивает еще одно свечение — такое же белое, чистое, но бесконечно более мощное.

Два отпечатка теперь сияют рядом.

Договор исполнен.

Не так, как я думала. Не так, как надеялась. А так, как не могла представить даже в самых страшных кошмарах.

Крик вырывается из моей груди, полный ужаса, отрицания, отчаянной попытки остановить неизбежное. Я тяну руку к парню, к свитку, пытаясь помешать, оттолкнуть, сделать хоть что-то… Но не успеваю.

Звук тонет, растворяется в оглушающий белой вспышке, которая исходит от свитка, заполняя собой все. Черный блеск холла, гротескные тени, высокие потолки, враждебные фигуры Танатоса, Мальфаса, Жнецов…

Сам Морт, его лицо и его глаза, полные нежности и прощания… все это исчезает.

Весь особняк, ставший мне домом. Изнанка схлопывается, тает, как дым на ветру, уступая место чему-то совершенно иному.

Секунда абсолютной пустоты, тишины и дезориентации. А потом…

Я стою на потрескавшемся асфальте обочины. Вокруг — жухлая осенняя трава, голые ветви деревьев, пыльная дорога, уходящая к знакомым силуэтам домов на горизонте. Окраина Эшбрука, штат Нью-Джерси. Мой родной город.

Воздух свежий, пахнет прелыми листьями и бензином от проехавшей где-то рядом машины. Надо мной — ослепительно голубое небо, по которому плывут редкие белые облака.

Яркое, непривычно теплое солнце бьет в глаза, заставляя зажмуриться. Резкие, насыщенные цвета мира живых — зеленый мусорный бак у дороги, красная крыша дома вдалеке, синяя куртка пробегающего мимо человека — режут глаза после монохромной палитры Изнанки. Оглушающий стук ожившего сердца, шум ветра в ветвях, далекий лай собаки, и гул машин обрушиваются на меня со всех сторон, оглушая после вечной призрачной тишины.

Я вернулась.

Вернулась в мир живых.

Морт выполнил договор. Он активировал его своей силой, своим согласием, своей…

жертвой

. Изгнал меня в жизнь, спасая от развоплощения, от Танатоса, от всего того ужаса.

Он снова спас меня.

И это осознание не приносит радости. Оно обрушивается на меня со всей своей чудовищной тяжестью, разбивая сердце на мириады острых, кровоточащих осколков. Теперь я буду жить. Здесь, под этим солнцем, в этом мире, полном красок и звуков.

А он… исчезнет в небытие. Ради меня.

Стоя на пыльной обочине своего родного города, я задыхаюсь от боли, такой сильной, что она кажется физической. Слезы обжигают щеки, смешиваясь с дорожной пылью.

Я получила то, чего так желала. И теперь ненавижу себя за это.

Глава 19. Способ вызвать демона

Ночь опускается на Эшбрук быстро, словно кто-то накрыл город грязным, пыльным покрывалом. Улицы, и днем не блиставшие чистотой и уютом, теперь погружаются в вязкую, недружелюбную темноту, разрываемую лишь редкими, чахлыми фонарями да светом из окон домов. Я бреду по знакомым, но будто чужим тротуарам, стараясь держаться тени, хотя моя одежда — черная, облегающая, слишком

нездешняя

— все равно привлекает внимание.

Впереди вырисовывается силуэт Седар-хиллз-парка. Даже ночью это унылое зрелище. Разномастные коробки трейлеров стоят вкривь и вкось на временных фундаментах среди высоких сосен. Тусклые лампочки над некоторыми дверьми подсвечивают обрывки чьей-то жалкой жизни: пластиковый стул с отломанной ножкой, перевернутый детский велосипед без колес, веревку для белья с прищепками. Воздух пахнет дешевым табаком и чем-то кислым, гнилостным.

Несколько фигур маячат в тенях у своих трейлеров. Мужчины в грязных майках, женщины с потухшими глазами. Их взгляды провожают меня — кто-то с нескрываемым неодобрением, осуждающе скользя по слишком откровенной, по их меркам, одежде, а кто-то и с сальным, вожделеющим блеском в глазах.

Один из соседей кричит мне вслед, привлекая внимание. Я ускоряю шаг, игнорируя его, плотнее запахивая тонкую куртку, которая едва ли греет. Демоническая одежда, созданная магией Изнанки, здесь выглядит не просто неуместно — она кричит об опасности, о чуждости, и местные реагируют соответственно. Как на добычу или на угрозу.

Вижу наш трейлер. Он выглядит еще хуже, чем я его запомнила. Более обшарпанный, более запущенный. Рядом с ним стоит старый продавленный диван, выброшенный кем-то и присвоенный нами, и гора черных мусорных мешков, которые явно давно никто не вывозил. Одно окно заклеено картоном. Но другое, кухонное, горит ярким желтым светом. Внутри видно какое-то движение.

Сердце снова начинает колотиться — на этот раз не от ужаса потери, а от болезненного предвкушения встречи. Я подхожу к двери и тяну на себя ручку. Она поддается легко, со скрипом. В Эшбруке запирать двери от своих часто бессмысленно.

Внутри — теснота и беспорядок. Мама стоит у плиты спиной ко мне, что-то помешивая на сковороде.

Обстановка бедная, это я помню. Но сейчас она кажется не просто бедной, а… разгромленной.

Сломанный стул у стола кое-как перемотан скотчем. Вместо одной дверцы у кухонного шкафчика — просто дыра. Повсюду стопки вещей, коробки, какие-то узлы, словно кто-то планировал срочно переезжать или наоборот, собирал уцелевшее после некой катастрофы.

Мама устало оборачивается, держа в руке лопатку. Словно бы постаревшая, с глубокими морщинами, которых я не запомнила, она смотрит на меня. Сначала безразлично, но затем ее глаза расширяется от узнавания и шока. Мгновенно наполняются слезами. Лопатка с лязгом падает на грязный линолеум.

— Айви?! — голос срывается на рыдание. Она бросается ко мне, спотыкаясь о коробки, и крепко обнимает, всхлипывая в плечо. — Айвори! Ты вернулась! Господи, девочка моя!

Я обнимаю ее в ответ, ощущая, как острое чувство вины смешивается с горечью и облегчением. Слезы тоже катятся по щекам. Ее объятия — настоящие, теплые, человеческие.

Мама отстраняется, оглядывая меня с ног до головы:

— Ты… ты поехала в тот клуб, да? На работу? — ее голос дрожит, слова смешиваются с рыданиями. — В тот ночной стриптиз-клуб на шоссе, чтобы обслуживать богатеев? Я знала, что наша жизнь тебя достала и ты хотела сбежать… но я не думала, что ты решишься на

такое

…

— Подожди, мам, с чего ты это взяла? — оторопело спрашиваю я, глядя ей в заплаканные глаза. Стриптиз-клуб?..

— Тебя видели рядом с какими-то мужчинами на «Мустанге»… Миссис Хендерсон передала мне, твоя подруга Джессика ей сказала… Мы все подумали, что ты сбежала, и нашла себе такую работу…

— Мам, это не так! — резко обрываю я ее. — Я действительно нашла работу. Не особо приятную и сложную, конечно, но она не связана ни с какими клубами и тем, что ты там себе надумала!

— Но как же?.. Твоя одежда… Ты пропала почти на год! — мама продолжает всхлипывать, растерянно глядя на меня. — Даже не позвонила! Забыла нас!

— Я все объясню позже, — твердо говорю я, хотя сама не представляю,

как

я смогу хоть что-то объяснить. — Лучше скажи мне, что здесь произошло? Почему наш трейлер выглядит так, будто по нему прошелся ураган? Где папа?

При упоминании отца мама вздрагивает и отводит взгляд.

— Это он, да?.. — спрашиваю я тише, и холодное предчувствие сжимает сердце. — Опять буянил? Это он все разнес?

— Нет, Айви, это… — лепечет мама и ее лицо становится еще бледнее.

Но договорить она не успевает. Откуда-то из глубины трейлера, со стороны крошечных спален, раздается пронзительный, счастливый визг:

— Айви!!! Ты приехала домо-о-ой!

В дверном проеме появляется Томми. Моя младшая сестренка. Ей всего шесть. Маленькая, худенькая, в дешевой, застиранной розовой пижамке с выцветшими единорогами. Ее светлые волосы как всегда растрепаны, а голубые глаза сияют чистым, незамутненным восторгом. Она несется ко мне, раскинув руки для объятий.

— Айви, ты такая красивая стала! Как принцесса-воительница из моих комиксов!

— Я тоже скучала, малышка, — улыбаюсь я сквозь слезы, опускаясь на корточки и стискивая ее хрупкое тельце в объятиях.