Виолетта Орлова – Последнее слово единорогов (страница 60)

– Ах, это вы, господин Нороган. Так бы сразу и сказали.

– Я так и сказал.

– Что-что вы говорите?

Мужчина тяжело вздохнул и закатил глаза.

– Прочитайте ее воспоминания, мой друг. Так будет проще, – подсказал ему вездесущий Нольс.

– Старуха помрет тогда, ты спятил?

– Вылечите, не в первый раз.

– Ты просто чудовище, Нольс!

– Не надо меня переоценивать. Я всего лишь ваше отражение.

В те чрезвычайно важные минуты, покуда решалась ее судьба, госпожа Ниткинс, ничего не подозревая, преданно стояла перед Нороганом и усиленно прислушивалась: очевидно, бедняжка пыталась уловить хоть слово, но тщетно.

– Аа, я поняла, что вы хотите сказать! – наконец, радостно воскликнула она. – Рыба подгорает, вот что! Спасибо вам большое, вы появились вовремя. Прям как господин Анкерсон, который тоже заходил на днях. Он искал вас, что-то спрашивал, я не расслышала, а потом оставил вам записку. Она лежит на столе. Положить вам рыбу, вы голодны?

Нороган не слушал ее ненавязчивую болтовню. Он уже читал послание. Затем естествознатель удовлетворенно хмыкнул и исчез, оставив глуховатую экономку заниматься рыбой.

***

Таверна на тощих сваях «Прогнивший якорь» неловко теснилась на маленькой пристани, сложенной из камней. Дом этот отнюдь не блистал чистотой; он выглядел так, словно его измазали в болотной глине: неказистый, осклизлый, зеленовато-серый. Моряки-гераклионцы могли тут выпить рома и угоститься свежими устрицами, но, разумеется, не за просто так. В качестве оплаты здесь принимали жемчуг, либо, как бы это странно ни звучало – сами устрицы. Здесь главенствовал следующий принцип: «хочешь вкусный ужин – налови его себе сам». Впрочем, сей факт нисколько не уменьшал количество посетителей, страстно любивших местное заведение за свою непередаваемую атмосферу. Вообразите: расположенный на мертвом безлюдье, где слышно было только птиц, мутный и грязный, словно покрытый приливом до верхней отметки, шумный – ибо тяжелые волны непрестанно ударялись о его полупрогнившие сваи, с покатыми стенами, как дряхлый, уже повидавший виды баркас, но при всем при этом разительный контраст составляла гостеприимно дымившая железная труба и совершенно восхитительный уютный свет, исходивший из маленького оконца, напоминавшего иллюминатор. Внутри на столах стояли букеты из водорослей, а на полу валялись красивые переливчатые ракушки, на которых подвыпившие моряки засыпали, основательно сдобрив свой сон крепким ромом. Имелось здесь и несколько комнат для задержавшихся посетителей, среди которых, к большому удовольствию Норогана, числился и Индолас.

Нороган прибыл в таверну аккурат к ужину. Здесь не играла приятная для ушей музыка, единственным аккомпанементом к еде являлась витиеватая брань моряков, вкупе с пьяным храпом и заунывным шумом волн. Естествознатель криво улыбнулся. Когда-то он приходил сюда с Павлией, то были приятные воспоминания. Раньше он страстно любил проводить время с хорошенькими женщинами, но не теперь.

Тяжело шаркая ногами, он прошел за стол и плюхнулся на один из деревянных ящиков, которые служили посетителям стульями. Таверна пустовала.

– Чего желаете? – грубоватым голосом поинтересовался трактирщик в потной тельняшке, такой же засаленной и осклизлой, как и все заведение.

– Жареного окуня, – ответил Нороган, вспомнив аппетитные запахи, царившие в доме госпожи Ниткинс.

– Доставайте окуня, пожарим, – легко согласился трактирщик.

– Тогда устрицы?

– Нету.

– А что есть?

– Ром.

– Хорошо, мы будем ром, – выразился о себе во множественном числе Нороган, ибо в этот момент думал про Нольса.

– Вы кого-то ждете? – удивился трактирщик.

– Мд-а. У вас остановился мой добрый приятель, странный такой тип, глаза разноцветные. Будьте добры, позовите его ко мне.

Трактирщик недовольно кивнул и развязной походкой удалился. Очевидно, он не привык подрабатывать мальчиком на побегушках. Пол под ним обиженно скрипел подобно корабельным снастям.

Прошло какое-то время. Нороган задумчиво цедил ром и задумчиво наблюдал за тем, как дрожит на столе маленькая свеча. За окнами неистово бушевал ветер, грозя унести таверну со своими посетителями в открытое море.

– Сколько оюней, сколько смрадней! – послышался радостный возглас над его головой, и он поспешно вскочил на ноги. Его друг сверкал разноцветными глазищами будто кошка, они с чувством обнялись и сели друг напротив друга, отделенные лишь загадочным сиянием восковой свечи. В круглое оконце бил лунный свет, и старые приятели могли вдоволь насмотреться друг на друга.

– Ты… Выглядишь уставшим, – вдруг озабоченно проговорил Индолас, с беспокойством всматриваясь в суровое лицо друга, изборожденное тонкими морщинами.

– Называй вещи своими именами. Постарел.

– Да ты младше нас всех!

Нороган по-мальчишески улыбнулся. На самом деле он не ощущал себя ни молодым, ни старым; он вообще словно не принадлежал более к чему-то, что может состариться или прийти в негодность.

– Славно, что ты меня дождался!

– Как ты узнал, что я буду тебя искать?

– Инк сказал.

Индолас страшно оживился.

– Инк! Инкард! Как он? Как Павлия? Где они теперь живут?

Нороган небрежно пожал плечами.

– У меня.

– Но значит вы с Павлией, вы… – неуверенно начал Индолас, и тот коротко кивнул.

– Я помогаю им с тех пор, как она осталась одна.

– Правильно. Ты… Молодец. Значит ты вернулся к ним. Я думал, ты остался в северных землях. Мы несколько раз встречались с Ирионусом после того, как умерли… Иоанта и Доланд, – здесь естествознатель мучительно запнулся и выдохнул. Трагические события прошлого все еще слишком сильно касались его сердца. – Про тебя тогда еще не было вестей. Значит ты встретился с Павлией после…

– Тебе хотелось бы отомстить?

– Что?

– Отомстить за ее смерть, – терпеливо пояснил Нороган, не без доли любопытства в голосе. На его высушенном скуластом лице загадочно мерцали блики свечи.

Разноцветные глаза друга вспыхнули и тут же погасли.

– Разве это поможет мне ее вернуть? Разве это вообще хоть чему-нибудь поможет? Ты слышал, что с Ирионусом? Ему нужна наша помощь. Мерзкая Тень поместила его в пещеру, но я не имею понятия, где эта пещера может находиться.

При упоминании «мерзости» Тени Нольс внутри Норогана язвительно хохотнул, столь же мерзко, сколь о нем только что отозвались.

– Думаешь, такие они уж и плохие?

– А разве ты в этом сомневаешься?

– Ты знаешь, что только естествознатели могут победить Тень? Разумеется, ты должен об этом знать. Но нас осталось так мало. Разве сможем мы им что-то противопоставить?

– Странные речи ты ведешь, мой друг, – изумился Индолас. – Где же твой вечный оптимизм и боевой настрой? Сопротивление не будет напрасным, даже если на земле останется всего-навсего один естествознатель.

– Позволь, я поясню тебе свою мысль. Вообрази, что за власть борются две армии, равные по силе. Они воюют за одно и тоже: естественное право существовать на этом свете. И представь, что одна из них значительно поредела. Ее в любом случае будет ждать провал. К какой армии примкнул бы ты в этом случае? Каждая из них имеет право на существование, и в этом случае не мудрее ли будет встать на сторону сильнейшего?

Индолас покачал головой и сердито произнес:

– Это вовсе не две равнозначные армии. И говоришь ты какую-то несуразицу. Мы воюем на стороне добра, а Тени на стороне зла, в этом все дело.

– А разве есть абсолютное зло и добро? – горько усмехнулся Нороган. – Разве понятия эти не меняются вместе с нами, моралью и культурой? То, что вчера называлось подлостью, сегодня уже благородный поступок.

– Различия морали, может, и существовали. Но они всегда касались частностей, внешних проявлений, но по сути они были одинаковыми. Предатель всегда презираем, а тот, кто пожертвовал собой ради друга всегда считается героем. И пусть не каждый способен держать высокую планку нравственности, все равно в глубине души мы догадываемся, чувствуем, кто истинно прав, а кто истинно виноват. Как Доланд. Неужели ты думаешь, что его самоотверженный поступок в разное время расценивался бы по-разному? И потом, если бы не было абсолютных ориентиров, мы бы вообще не делили мир на доброе и злое, таких понятий попросту бы не существовало. Если бы у нас отсутствовали вкусовые рецепторы, мы бы не чувствовали вкуса еды и было бы неважно, как она приготовлена: люди поглощали бы все на свете и не спорили на ее счет. Почему ты вообще затеял этот странный разговор?

Нороган с тихой грустью покачал головой.

– Ты тверд, как ствол дерева, мой друг. Ничто тебя не переубедит?

– На этот счет – нет.

– Что ж, в таком случае нет более смысла об этом говорить. Наверное, мне страшно. За Павлию, за Инка, за тебя. Я искренне люблю вас и хочу самого лучшего для своих друзей. Тем более что в руках моих сосредоточено теперь такое могущество, которое сложно даже помыслить.

Индолас удивленно моргнул.

– Я тебя не понимаю.

– Помнишь, какая цель была у Совета Четырех?