Виолетта Орлова – Империя Рыбы Фугу (страница 8)
***
Вечером Эрик сидел за бочкой и «зализывал» раны: рядом с ним, обернутая в какую-то ветошь, лежала его драгоценность – книга отца. Этот упрямый фолиант помимо невозможности его прочитать оказался еще и загадочно молчалив: из него нельзя было выдавить ни слова.
– Мало читать книги, надо еще уметь их слышать. Фразы состоят из слов, а слова из букв, но смысл нужно искать между строк, – наставительно заявила ему тряпка. – Книга без мудрых идей – это все равно, что голова без мозгов.
– Я не могу разобрать в ней ни слова, что уж говорить об идеях.
– По крайней мере, ты добыл ее, герой, поздравляю.
Эрик тяжело вздохнул.
– Никакой я не герой. Мне отдала ее Пикша.
– Отлично, а почему ты выглядишь так, как будто тебя окунали в ведро с протухшей водой, а затем возили по палубе?
– Потому что я… – Эрик запнулся, не зная, что сказать. Если бы он с самого начала послушал тряпку, этого инцидента можно было и вовсе избежать. – Потому что я дуралей. И ты совершенно права на мой счет, – наконец, горько улыбнулся он.
– Признавать свои ошибки – верный путь к победе, – лаконично отозвалась Кара.
– Какой еще победе, – отмахнулся Эрик. – Иногда я жалею, что вообще живу.
Тряпка посерьезнела.
– А ты, Эрик, сделай так, чтобы не жалеть. У тебя есть руки, в отличие от меня. И голова вроде пока еще на месте. Хотя наличие головы, как показывает практика, не всегда говорит о наличии в ней мозгов. Ты подружился с девчонкой?
Эрик с безразличием пожал плечами.
– Зачем? У меня есть ты.
Кара раздраженно фыркнула.
– Когда я уже научу тебя, что дружить надо с людьми, а не с вещами?
– Наверное, никогда. Люди причиняют боль.
– Не хочу тебя огорчать, мой дорогой, но все на свете причиняет боль. Огонь может обжечь, море – утопить, а дикула – съесть. Даже тряпка в умелых руках способна убить. Но если знать, как со всем этим обращаться, – то и боли будет меньше.
– Я понял. Надо хитрить.
Кара с укором покачала бахромой.
– Этот совет подходил лишь к той ситуации, Эрик. Не стоит все время прибегать к нему. Главное, просто будь хорошим человеком.
Тот упрямо поджал губы – с последним советом он пока еще согласиться не мог. А хитрости работали неизменно. Стало быть, надо хитрить и соблюдать заветы тряпки – вот он рецепт счастливой жизни.
Глава 6. У моря много лиц и все разные
Прошло довольно много времени – Эрик не считал. Жизнь для него измерялась склянками и каждодневными обязанностями, которых было больше, чем крыс в трюме. Впрочем, он уже не смел жаловаться: если вначале у него еще и появлялись пораженческие мысли, то потом он смог полностью избавиться от них, ибо сносить издевательски-насмешливый вид тряпки было куда сложней. Эрик, сам того не осознавая, стал сильнее, выносливее; работа в камбузе уже не требовала от него таких нечеловеческих усилий, как раньше. От постоянного пребывания на солнце он загорел, фиолетовые волосы выцвели, сделавшись почти такими же светлыми, как у остальных матросов, он меньше выделялся, и на него перестали обращать внимание. Краб тайком подкармливал своего подопечного; от голода Эрик не страдал. Сердобольные предметы наперебой предлагали помощь, но, разумеется, лишь ту, на которую они были способны. «Аурелия» старалась меньше качаться на волнах, когда Эрику приходилось пробираться к гальюну. Ложка умудрялась вычерпывать из общего котла самые сытные кусочки солонины, бобы, горох. Прогнившая бочка усиленно очищала воду для питья, впрочем, это выходило у нее лишь на словах. Она много трепала языком, но, как часто бывает, мало делала; самый молчаливый предмет и то помогал больше этой бесполезной болтушки. Эрик постепенно привык к тому, что мир вокруг стал как будто более открытым: раньше ему приходилось обо всем догадываться самому, а теперь ему подсказывали вещи; они учили его.
Условия проживания тоже существенно улучшились. Он спал не в душной каюте, а на свежем воздухе: Краб походатайствовал, чтобы юнге выделили отдельную парусную койку. Здесь успокаивающе шелестели волны, отрадно пахло мусором, а легкое свечение, исходившее от моря, позволяло допоздна листать книгу. Эрик каждый день брал ее в руки, честно намереваясь разгадать таинственный шифр.
Загадочный шелест бунтующих волн, свист проказливого ветра в снастях, запах серы и смолы, подрагивающий свет фонарей, освещавших палубу, чувство непередаваемого одиночества и пляшущие символы, которые Эрику нужно было разгадать любой ценой, – эта таинственная и вместе с тем печальная атмосфера надолго отпечаталась у мальчика на сердце. Ему казалось, что узнай он тайну книги – та смилуется над ним и вернет родителей. Поэтому, забыв про страшную усталость, с истомленным лицом и слезящимися глазами, он до боли всматривался в книгу – двести сорок тонких страниц. Вроде бы в ней наличествовала какая-то логика; некоторые символы повторялись, имелись даже знаки препинания, расставленные не хаотично, но как будто по правилам. При этом ничего подобного Эрик ранее не видел. Книга изобиловала также цветными иллюстрациями, грубо раскрашенными. Когда Эрик впервые наткнулся на них, то чуть не закричал от радости. Вот оно, разгадка! С болезненной внимательностью вглядывался он в замысловатые картинки, но и здесь его постигло жесточайшее разочарование: изображенные в книге животные – полулюди, полурыбы – столь же мало походили на что-то известное, сколь и буквы не относились к языковой системе, принятой на островах. Зачем писать книгу так, чтобы никто ее не смог прочитать? Почему мать оставила ее, какую цель преследовала? Почему не могла просто объяснить, как это делают все нормальные мамы? Но ничто уже в жизни Эрика не было нормальным: он и сам со своей странной способностью слышать предметы казался себе безумцем.
Впрочем, это не помешало ему коротко сойтись с Карой. Тщательно выжимая в ведро после долгих трудовых будней, он сворачивал ее клубочком возле себя – издалека она могла даже сойти за серого котенка. Эрик привык спать с ней, покачиваясь в парусиновой койке; одиночество тогда временно притуплялось. И потом тряпка знала миллион занятных баек.
– Жила-была девчонка-пират – невзрачная, как кусок рванины, – таинственно начинала она своим сиплым, протертым голосом. Приятно шелестевшее море служило аккомпанементом к ее словам.
– Ты рассказываешь про пиратскую тряпку? – развеселился Эрик.
– Что толку о нас говорить? Мы лишь инструменты, материя, пустое. Делаем исключительно то, для чего мы предназначены. А я рассказываю о тех, кто обладает свободой выбора. Не отвлекайся и не дергай ногами, меня начинает укачивать.
Эрик послушно замолкал, прикрывая глаза.
– Эта девчонка страшно завидовала другу, ведь тот, в отличие от нее, был красив и богат. Однажды ей представилась возможность поменяться с ним местами: впервые в жизни она добилась того, о чем мечтала. Теперь она парит над морем, а он пресмыкается у нее под ногами, ползает в грязи, как последняя тряпка. Отличный конец истории. Как считаешь, девчонка стала счастливой?
Эрик задумался.
– Наверное. Ведь она добилась всего.
– А вот и не угадал. Цель была достигнута, но пришло разочарование. Девчонка стала мучиться совестью. Зависть показалась гнусным чувством, которое ей следовало бы вымести из сердца раньше, чем случилась беда. Она поняла, что дружба была куда важнее, нежели ее сиюминутные притязания: ибо есть вещи фундаментальные, на которых все держится, например, каркас корабля, а есть так, украшения – вроде носовой фигуры. Увы, человек очень часто делает выбор в пользу украшения; не отличает истинно важное от поверхностного, поэтому и скользит на мелководье, даже не подозревая, какие красоты на глубине.
– Почему бы им тогда снова не подружиться? – пожал плечами Эрик. Он, откровенно говоря, не понимал глубины конфликта.
Тряпка горько хмыкнула.
– Не так-то просто без последствий залатать большую дырку – нитки все равно будут торчать. Друг ее не простил.
– Значит, это был плохой друг!
– Нет, просто в мире властвует одна печальная тенденция: человек склонен преуменьшать свои ошибки и преувеличивать чужие. Настали времена, когда уже давно никто никого не прощает. Отличный способ самоутвердиться. Почувствовать себя человеком, а не тряпкой. Жаль только, что за счет других.
– Я люблю тебя, Кара… – невпопад, сонно шептал Эрик. – И мы не расстанемся вовек.
– Глупый. Мне уже два года стукнуло, давно пора в топку. И так все нитки лезут в разные стороны, да и протухла я до последнего волокна. Тебе нужно научиться жить самому, а не прятаться за меня, как тряпкиному сынку.
За подобными разговорами проходили вечера, которые сменялись тяжелыми буднями. Но однажды все изменилось. Жизнь Эрика снова дала течь.
А началось все с пресловутого шторма.
***
Вот уже несколько дней Мусорное море лютовало, безжалостно швыряя клипер из стороны в сторону. Гигантские буруны с зеленоватой пеной бесцеремонно врывались на палубу, раздраженно бились в наглухо задраенные люки, пытались перевернуть столь сопротивлявшееся судно. Матросы, хоть и повидавшие на своем веку немало бурь, посерьезнели: лица их замирали в предсмертном томлении, а в глазах отражались бушующее море и животный страх. Капитан не сходил со шканцев, словно прирос к ним. Толстый, невзрачный, с нахлобученной на голову фуражкой и мокрой щетинистой бородой – он выглядел жалко, ибо из глаз его тоже сочился ужас. Калкан едва ли мог заменить капитана Сазана – бесстрашного и уверенного в себе. Матросы, видно, чувствовали его упадническое настроение, и сами дрожали, как рябь на воде. Эрик все это время жестоко страдал от лихорадки. Забившись в пыльный угол камбуза, он лежал с мокрой тряпкой на голове, бледный и совершенно ни на что не годный. Поистине это были ужасные дни для всех, тягостные. А потом шторм прошел, как ни бывало, ласковое солнце вновь осветило зеленоватую гладь и настало время подсчитать потери.