Виолетта Орлова – Империя Рыбы Фугу (страница 5)

– Если не надраишь палубу к полудню – опять будут бить, – констатировала ветошь в его руках и даже легонько вздохнула, округлив дырявый рот. У нее был странный хрипловато-сиплый голос, какой-то «протертый», и пугал он Эрика не меньше озлобленных матросов.

– Ну же, кончай трусить. Не будь тряпкой! – прикрикнула она язвительно. Эрик вздрогнул и попытался собраться. В конце концов, совет тряпки был неплох сам по себе; какая разница, кто его дал? И самый кровожадный пират может однажды сказать «не убей», что же теперь, не следовать мудрости лишь оттого, что ее произнес пират?

С этого дня жизнь Эрика круто изменилась; бедняга даже подумывал, что от всех неприятностей сошел с ума. Сначала его ужасно пугало новое положение дел, но затем он осознал, что подобное безумство, в общем-то, весьма облегчает ему жизнь. А еще он начал слышатьдругих.

Глава 4. От одного краба в море тесно не станет

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить о крабах ? Это короткохвостые раки с маленькой головой и крупным телом. Их панцирь является внешним скелетом, в течение жизни крабы линяют и сбрасывают старый панцирь. Очень агрессивны по отношению друг к другу. Крабы общаются постукиванием клешнями. Зубы краба находятся у него в желудке.

Все говорили с ним по-разному. Мир тишины вдруг наполнился безумными звуками. Предметы соревновались между собой за внимание Эрика, а он совершенно не понимал, кому следует отвечать в первую очередь. У всех был разный голос, интонация и, как бы смешно это ни звучало, акцент. Деревянная ложка, которой Эрик черпал суп, была сущей провинциалкой с удаленного острова, и в ее речи проскальзывал жаргон рыбаков, однако она разглагольствовала с таким гонором и жеманством, будто сошла со стола императора. Медный котел по-старчески жаловался на жизнь, точно древний дед, добродушная бочка для питьевой воды по-матерински любила всех, но, увы, ее саму никто не любил, ибо вода затухала в ней с поразительной быстротой. Именно по ее вине матросы страдали дизентерией10. Ворчливый компас обожал читать нотации занудным, похожим на метроном голосом, клипер «Аурелия» щебетала с поистине женским кокетством, ибо, как выяснил к своему огромному удивлению Эрик, их судно относило себя к женскому полу! Она постоянно напрашивалась на комплименты, а если не получала их, то могла долго дуться. Предметы одинаково хорошо воспринимали Эрика: искренне жалели незадачливого сына капитана и предлагали поплакаться. Только тряпка выбивалась из общей массы, ибо поистине не ведала жалости. Она с огромным удовольствием высмеивала беды Эрика, подтрунивала над ним, когда он трусил, говорила гадости, когда бедняга, скрывая лицо в ладонях, принимался плакать, заставляла терпеть, когда он страдал от побоев матросов. О, сколько жестоких слов Эрику приходилось от нее сносить, но, как ни странно, именно тряпка стала его самым близким другом. Мерзкая и неприятная – как по запаху, так и по характеру, она была вместе с тем удивительно искренней, чем, увы, может похвастаться далеко не каждый друг.

Первое время Эрик до дрожи в ногах боялся нового хозяина – Краба. Когда неповоротливый мужчина пронзал его хитиновым взглядом, мальчик замирал от ужаса, не смея ни дышать, ни говорить. Это здорово бесило кока: он выходил из себя, орал на него, обзывая тупорылым сухопутным. Эрик выполнял роль уборщика и вестового, то есть подносил матросам еду, мыл посуду. Ему приходилось ежедневно копаться в сухарях, полных мучных червей (кстати, сухари нередко вновь запекались и употреблялись в пищу, так сказать, с «мясной начинкой»), вдыхать смрад вонючей солонины, стоять посреди жаркого зловонного камбуза, напоминавшего преисподнюю, и каждую секунду трепетать от яростных приказов сурового кока, толстокожее лицо которого никогда не озарялось улыбкой. Краб в фантазии Эрика казался даже не человеком, а каким-то жутким существом, за свою кровожадность свергнутым с небес. Шумный кок весь трещал, наподобие судна во время шторма. Его тело издавало очень громкие звуки – то он прочищал горло так, что из котла выплескивалась вода, то скрипел коленями под стать старым доскам на палубе, то дышал так грузно, что, казалось, сейчас вызовет цунами. У него были огромные руки и крючковатые пальцы, напоминавшие загнутые клешни, словом, внешне он представлял собой крайне неприятного человека, которого вполне можно было не любить или опасаться. Матросы глубоко презирали Краба, а ему было наплевать. Громкий, подвижный, злой, – всю энергию он направлял на приготовление пищи, а остальное его мало заботило.

Когда испуганного Эрика втолкнули в страшный полумрак камбуза, где подобно гигантскому чудищу, шевелился кок, выставив в разные стороны руки-клешни, мальчик онемел от страха.

– Как тебя звать? – зло поинтересовался Краб, вытирая пот со лба. Удивительно, но он даже не помнил его имени!

– Э…– начал было Эрик, но запнулся, ощутив, как окончание собственного имени застревает где-то в горле.

– Отвечай живее, пока похлебка не сбежала!

– Э…рик.

– Рик? Что за прозвище такое дурацкое? – в сердцах выругался кок. – Ни рыба, ни планктон, а не пойми чего. Значит, и отношение к тебе будет соответствующее, Рик.

После такого не внушающего ободрения знакомства он наградил Эрика увесистой затрещиной, а потом заставил мыть пол уксусом.

Вечером, ошалевший от новых обязанностей и совершенно измученный, Эрик без сил лежал на палубе, спрятавшись за доброй бочкой. Это было его тайное убежище, по крайней мере, до той поры, пока кто-нибудь из матросов не принимался его звать. Над головой умиротворяюще поблескивало созвездие Устрицы, красивым узором вшитое в ночное небо. От моря исходило неоновое свечение, пахло таким привычным и оттого восхитительным мусорным бризом – с примесью йода, тухлых водорослей и вонючих сапог, а клипер весело мчал по волнам навстречу новым горизонтам. Куда они держали путь? Обычно после удачной охоты «Аурелия» возвращалась на острова, начиная свой вояж с Черной Каракатицы, где капитан на туманном рынке за неплохие деньги сбывал туши дельфинов. Из них потом изготавливали питьевые фильтры – одну из самых необходимых вещей на замусоренных островах. Но теперь, после предательства матросов и свержения капитана, Эрик не представлял их дальнейший маршрут. Удалялись ли они от знакомых его сердцу мест или, наоборот, приближались? Во время стоянки у Эрика, по крайней мере, появлялась возможность сбежать, но пока об этом бессмысленно было мечтать.

Несмотря на безмятежную обстановку, чувство непередаваемой беспомощности охватило вдруг Эрика. Одинокая душа его жаждала ласки и дружеского участия.

– Я лучше умру, чем войду в камбуз, – в слезах пожаловался он новым знакомым, не в силах более сносить тишину. Бочка-наседка заохала и закудахтала, жалея бедняжку на все лады. Но Эрик не слушал ее причитаний, он с напряжением смотрел на тряпку. Та сощурила глаза-дырки и растянула рот в глумливой ухмылке.

– Ну и дуралей, – безапелляционно отозвалась она.

– И ты меня обзываешь, как другие! – горько усмехнулся Эрик.

– Они тебя ругают из-за злобы, а я из-за доброты.

– Никогда не слышал, чтобы из-за доброты ругали.

– Меня произвели два года назад на островном текстильном заводе, поверь, я знаю, о чем говорю.

Эрик невольно улыбнулся.

– Два года – это так мало…

– Достаточно для того, чтобы повидать, сколько в мире грязи.

– Все равно я очень боюсь Краба. Мне кажется, он даже… – Эрик смущенно запнулся, предполагая, что тряпка начнет над ним смеяться. Но та лишь закатила глаза.

– Он… что?

– Людоед. И когда я сделаю что-нибудь не так, он просто сварит из меня похлебку.

Тряпка секунду таращилась на Эрика, а затем вдруг разразилась таким хохотом, что бахрома затряслась во все стороны. – Это вовсе не смешно! А еще он называет меня Риком и тупорылым сухопутным.

Тряпка резко перестала смеяться и посуровела:

– Никогда не позволяй чужим людям глумиться над твоим именем. Его дали тебе родители. Если не будешь уважать себя и свое имя – другие безжалостно растопчут тебя.

Эрик виновато опустил голову. Сам не зная почему, но он чувствовал перед тряпкой смутное благоговение, как перед чем-то непостижимо мудрым. А еще ему стало тоскливо оттого, что родителей нет рядом.

– Я боюсь, что отец умер… – невпопад произнес он, снова готовый зарыдать. Но тряпка лишь строго пожурила его:

– Все люди имеют свойство умирать, глупо расстраиваться из-за неизбежного. Это раз. И потом, ты тоже уже однажды умирал: рождение – это маленькая смерть. Не горюешь же ты из-за того, что тебе перерезали пуповину? Это два. И наконец… – тряпка таинственно замолчала.

– Что? – поторопил Эрик, увлеченный рассуждениями новой подруги.

– Расстраиваться из-за непроверенной информации могут только дуралеи, что вполне подтверждает прозвище, данное тебе мной.

Эрик слабо улыбнулся. Почему-то эти слова успокоили его гораздо больше, нежели слезные причитания бочки.

– Скажи, тряпка, а ты разговариваешь со всеми людьми? – задал Эрик уже давно волнующий его вопрос. Он все никак не мог для себя определить: новые способности связаны больше с умственным помешательством, либо же с чем-то иным, не поддающимся никаким объяснениям.