Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 59)

Десятки тысяч рабов канцелярии, которые влачили жалкое существование при капитализме, получили бы возможность освободиться от изнурительного труда. Однако это связано с тем, что они потеряют работу и окажутся выброшенными на улицу.

…где, однако, есть десяток людей, для которых я авторитет, истина. Рыжий Мышонок. У нее симпатичная кофта, в этом я уже имел случай убедиться, впрочем, надеюсь, я больше никогда не зальюсь краской невпопад…

Кибернетический зверинец… Начнем с черепахи ЭЛЬЗА, это сокращение английских букв.

…ни в коем случае, а потом перейду к гомеостату Ашби и, наконец…

«Мышь» Шеннона — это типичная машина, которая самым достоверным образом воспроизводит поведение живой мыши в поисках пищи.

Она стряхнула с себя оцепенение. Доктор, а ты не шутишь? Мышь, мышь Шеннона — чуть ли не вслух расхохоталась она, и доктор с удивлением покосился в ее сторону. Наверное, опять скажет: «Вы такая поверхностная девушка, что просто страшно».

Ему страшно, ему, доктору, у него ужасно костлявые руки, вот поэтому тебе и страшно, эх ты, осел, суставы на пальцах, точно зубчатое колесо на тракторе, я ни капельки не сержусь, что твои руки тянутся ко мне, я молодая и смазливая, сама знаю, просто жаль, что приходится терпеть по соседству такого осла, как ты, и эту машину. Ах доктор, бестолковый ты, как баран. Фу, и чего ты тут болтаешь? Все равно ненавижу тебя, ненавижу счетную машину, к которой ты меня изо дня в день гоняешь, ненавижу цифры, ненавижу столбики чисел, которые ты называешь «э-ви-ден-ци-ей», ненавижу счетную машину — ах кибернетика! — и когда же наступит наконец долгожданный век коммунизма и тебя выбросят на свалку, счетная машина, серая, как мышь Шеннона. Мышь, мышка, освободи меня, освободи девчонку, которую прозвали Мышонок.

Она невольно усмехнулась. Впервые ее назвал Мышонком Али Барталич. «Ты такая аппетитная, маленькая мышка, бегаешь, суетишься, нагоняешь страх». Не Крошка, как к ней фамильярно обращался доктор, а Мышонок.

«Мышь» имеет специальное приспособление, и машина движется по доске с лабиринтом препятствий. Машина отыскивает кратчайший путь к пище, которую представляет в данном случае электрод.

Наконец-то они стали слушать с большим вниманием, какие они все молоденькие, только теперь я обратил внимание, и моя рыжая крошка тоже. А этот верзила Барталич, долговязый, как линейка, конечно, не имел понятия о кибернетике, когда наградил ее в канцелярии этим прозвищем — Мышонок.

Он взглянул на девушку в белой кофте, и она показалась ему какой-то жалкой — человеком без будущего. Вот я совсем иное дело, у меня есть цель, я уже кое-чего достиг в жизни, я заведующий бухгалтерией на этом предприятии, правда крошечном, но тем не менее… И мои приказы исполняют шесть человек, один мужчина, вот тот забавный паренек Барталич, и пять женщин, среди них и Мышонок.

— Итак, товарищ доктор, мы открываем курсы Заводской школы труда нынешнего года, — у директора вздрогнули уголки губ, — и первая лекция будет о механизации административных работ.

— Ну, разумеется, товарищ директор, конечно, мне очень приятно. Это будет такая лекция, какой вы не слыхали никогда в жизни. Да-да, разумеется, вполне конкретная, можете на меня положиться.

Директору тоже около пятидесяти, как и мне, в известном смысле это твердая гарантия для взаимопонимания.

— И коснемся заводских проблем, только небольшое выступление о кибернетике, вы понимаете?

— Ну, конечно, товарищ директор, с этим необходимо познакомиться, у меня есть по этому вопросу соответствующая ли-те-ра-ту-ра.

Директор похлопал меня по плечу, в это время по коридору как раз шел Барталич, он еще глухо захихикал. Ты-то много понимаешь, лопоухий, теперь мой черед.

«Мышь» ползает по доске под действием электромагнита, который помещен внизу.

Такой лекции вам вовек не забыть, это лекция на самом высоком уровне, может быть, она окажется похожей на одну из тех, что читал в свое время профессор Эрвин Хейдеман на юридическом факультете в Вене на заре человечества. Неужели эта крошка Мышонок не вспотела в своей грубошерстной кофте, она в ней, точно в броне.

У меня даже спина заныла, честное слово, доктор, а вы все разглагольствуете. Нет, все-таки не мешает послушать о мышке. Мышка натыкается на препятствие, возвращается, а потом во второй раз идет за пищей уже по правильному пути. Без четверти пять; в квадрате окна улица уже давно стала оживленной, по ней спешат люди, легкие, как бумажки, их обдувает ветерок с Дуная. И их не прошибает пот, они не вытирают себе лоб, как доктор. Кусок улицы — это свобода, а не счетная машина, за которую доктор как пить дать меня засадит, только кончится лекция.

С какой стати он все время твердит о мышке? Али Барталич уже исписал весь свой блокнот симметричными каракулями, а пока еще ни слова о нашем заводе. На что нам его мышка, ох, разве выдержишь тут, если за окном такая прелесть. Подумаешь, растрогал до слез своей кибернетикой, а почему же ты не разрешил Итке купить какую-то жалкую вращающуюся подставку, чтобы удобнее было писать под диктовку, а когда Али предложил включить в план будущего года диктофон, ты так набросился на него, что он чуть не прошиб головой стенку и не грохнулся с четвертого этажа прямо на набережную Дуная. А семерки, видите ли, надо выводить каллиграфическим почерком, как этому учили пана доктора в давние времена в народной школе. У нас еще считают ручным способом, уважаемый кибернетик, а вы тут морочите нам голову.

Моторы этого механизма приводятся в движение при помощи единого центра управления с пятьюдесятью реле.

Наткнувшись головой на препятствие, «мышь» возвращается, погудит-погудит и без всяких сетований снова отправляется за едой, за шкваркой-электродом. А тебе вообще известно, крошка, что такое электрод?

На улице ребята гоняют красный мяч, и, по-моему, пока на заводах будут такие чокнутые, как ты, доктор…

Директор косится на часы, долго, очень долго глядит на большой циферблат, потом бросает выразительный взгляд в мою сторону, надо торопиться, надо скорее кончать. Что? Не понимаю. Не могу же я читать лекцию и смотреть на вас, товарищ директор, потерпите, скоро конец. Ну, теперь ваша душенька довольна? Не может быть, чтобы вы не оценили по достоинству доклада, и председатель профкома тут, явился с опозданием, но, по-моему, тоже сумеет оценить…

Он последний раз вытер лоб и сложил бумаги, выводы о механизации на заводе он сделал кое-как, взял прямо из головы, вслепую, но зато произнес уверенным тоном, от которого самому сделалось тошно. Взгляд директора стал холодным. Наверное, я что-нибудь ляпнул… А где же крошка, не прозевать бы ее.

Он сошел по ступенькам.

Странно, почему не слышно аплодисментов?

Аплодисменты были жиденькими и затерялись в шуме отодвигаемых стульев.

— Доктор, — подошел к нему директор, вытирая рот, — завтра в восемь утра прошу ко мне. Вы понимаете?

— А что… что такое?

— А вы сами, кажется, абсолютно довольны? Лично я недоволен и вместе со мной еще добрая сотня людей. Вы понимаете?

Директор всегда добавляет: «Вы понимаете, вы понимаете?», прямо действует на нервы. Ему, видите ли, не по вкусу моя лекция.

«Вы понимаете?»

К Мышонку прикоснулась влажная мягкая рука.

— А-а, это вы, доктор…

— Ну, как вам понравилось?

Он смотрел на ее кофту, и ей почему-то стало неприятно.

— Я попрошу вас подняться наверх, очевидно, вы и сами знаете, Мышонок? Мне крайне необходимо докончить расчеты по расходам.

Она медленно поднималась по лестнице. На черта ей это нужно? Ей безразлично, отхватит доктор опять солидную премию или нет. Она шла, не замечая, кто шагает за ней. Доктор или Али Барталич.

Доктор не скрывал досады. Тьфу, «вы понимаете?», «понимаете?» Это же конец карьере. Цвет стен казался ему до тошноты зеленым. В мокасинах у Мышки ноги куда хуже, факт, только какое мне дело?

Она вошла в непроветренную канцелярию, торопливо бросилась к окну. В лицо ударил летний вечерний воздух, наполненный запахами Дуная. Потом села к столу с длинными листами бумаги, испещренными колонками цифр. Направо стояла счетная машина, клавиши которой воспроизводят самую мерзкую песнь в жизни.

Не сказав ни слова, она опустила пальцы на клавиши. Доктор и Али Барталич почти с испугом следили за Мышонком, за ее пальцами, которые вслепую и с невероятной быстротой беспечно порхали по углублениям зеленоватых клавиш. Она не спускала глаз с обоих мужчин, а пальцы ее казались пальцами Святослава Рихтера, играющего в переполненном зале.

Доктор повернулся, аккуратно сложил лекцию и засунул ее в карман.

Перевод Л. Голембы.

СПЕЦОВКИ НЕ ШЬЮТ ИЗ ТАФТЫ

И зачем только вы меня пригласили?

Зря это.

Я не скажу, что чувствую себя здесь плохо. Наоборот. Здесь очень уютно, и потом я так редко выбираюсь на люди. Но только с какой стати вы тут со мной сидите? Ну посудите сами, я не такая уж молоденькая или красивая, всего-навсего работница с трикотажной фабрики, которую вы увидели вчера днем. И какой только я для вас могу представлять интерес?

Сказать по правде, мне страшно не хотелось приходить сюда. Что это даст вам и мне? Почему вы улыбаетесь? Тут нет ничего смешного. Я даже боюсь посмотреть вокруг. Завтра пойдут сплетни. Вот увидите. Потому что у нас образцовая бригада, у нас беседы о новой жизни и вообще… Правда, девчата-то все поймут, а вот какой-нибудь деятель с нашей фабрики…