Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 61)
Не смотрите на меня так, как на… на… разведенную дамочку.
Вы ошибаетесь.
У моей дочери есть отец. Вы мне его и в самом деле немного напоминаете. Он был долговязый, худой и дотошный. Стукнет бывало топором по полену и не бросит, пока не разрубит до конца. Он родом не из Важеца, нет, он с Быстрицы. Просто он служил в армии в Микулаше, там мы и познакомились. Но только это вам в самом деле не интересно для репортажа о лучшей бригаде трикотажной фабрики… Ну, мне пора на поезд, а то малышка…
Не надо, не разыскивайте меня ни в коем случае. Вы мне очень симпатичны, даже больше, но только не надо…
Ну хорошо, я посижу еще пять минут, и если вам уж так хочется, доскажу, как все произошло.
Я даже теперь и сама в толк не возьму, как все это на меня свалилось. Сами знаете, ну влюбились друг в друга, он ухаживал за мной. Потом переехали к моей маме, стали ждать ребенка. Появилась на свет дочка — вот посмотрите фотографию. А у вас есть дети? Из них получилась бы славная парочка, не будь Братислава так далеко, ведь мы живем на севере. Как она вам нравится? Девочка — настоящая радость. А ямочки на щеках? Это на самом деле, это не ретушь — ее снял наш библиотекарь. Спасибо, коньяк я допью, ладно? А больше вы ничего не заказывайте. Только хуже себе сделаете.
Нет, он не ушел, вы ошибаетесь, не бросил меня, хотя жить с тещей — тоже не рай. Вам тоже так кажется?
Пожалуйста, вынимайте свою записную книжку.
Вчера днем я не успела вам все сказать, машины так грохотали, да и вы куда-то торопились.
Говорить помедленнее? Это я просто так, от волнения. Вот у меня все из головы не выходит — за что вам только деньги платят? Вам надо писать об образцовых коллективах. А мы, правда, дружный коллектив, и я так люблю наших девчат, что готова за них… Ох, вряд ли вы это поймете. А наши обязательства появились вот как, только пишите поскорее, а то через полчаса уйдет последний вечерний поезд. Девчата приставали ко мне, чтобы я тоже взяла обязательство. Ну, вы сами знаете, читаете ведь газеты. Однажды я даже разревелась, это когда говорили, что надо, мол, жить иначе. Мне даже показалось как-то чудно, что на фабрике надо заботиться о своей личной жизни и даже принимать на этот счет обязательства. Ну разве может кого-нибудь интересовать моя глупая, несчастная личная жизнь? Я расхныкалась, даже нос повесила, ну что я такое для них? Только все испорчу, учиться мне все равно нельзя. Что я могу? Потом зашла речь об этой самой квалификации… Конечно, у всякого человека есть своя работа, которую можно проклинать на чем свет стоит рано утром и еще трижды на день, но все-таки работа — это смысл жизни. Руки, нити… Крепче всех руки, вы говорили, что за ними надо ухаживать, не бойтесь за них, молодой человек, скоро и у нас тут откроют салон косметики. Ну что вы говорите, почему это мне не обязательно. Дома куча белья и потом эти нити, километры волокон, мои пальцы и ладони — ведь по ним не скажешь, что мне всего двадцать пять лет.
Вот потому-то два раза в неделю я и торчу здесь до вечера, учусь. Текстильные волокна, красители, вязальные машины, откуда вам это знать! И тогда тоже возвращаюсь домой последним поездом, а мать… В такие дни и дочка не умыта как следует, и ужин ей некому приготовить, так, перекусит что-нибудь холодное, пошарит в чулане — ведь мама все время лежит без движения.
Оставьте, пожалуйста, пусть играет — меня радует всякая песенка. Дома вечером нельзя даже включить радио — малышка спит, а у мамы нервы совсем расшатались. Я капельку сделаю погромче, авось нас не выгонят из ресторана. Ах, поют… Если бы я могла, я бы обязательно ходила в наш заводской клуб. Недавно там купили шесть гитар и три мандолины, аккордеон есть на складе, но только некому на нем играть… Можете и об этом написать.
Ну вот, хорошо, что мы допили кофе, по крайней мере не надо заглядывать на дно чашки. Какие только желания не приходят в голову… сама забудешь, а потом вдруг что ни год — обязательно что-нибудь исполнится… Некоторые говорят, что я, мол, южный тип. Нет? В самом деле?.. Ну, конечно, я горянка, коренная словачка. Ну, и волосы черные как смоль, надо бы сходить в парикмахерскую, а то выбиваются из-под платка, а это плохо… Нет… вовсе не из-за красоты, просто нагрянет как-нибудь техник по безопасности в цех… Конечно, попадут волосы в машину — и быть беде… Беречь их? Опять комплименты? Вы каждой это говорите?
Как, вы не журналист? Пришли просто так? А я-то тут разболталась.
Значит, вы пишете… Знаете, один раз я тоже сочинила стишок, мама отнесла его тайком учительнице, и меня даже хотели специально учить. Ну а потом вышла замуж, и теперь вот… ребенок. По крайней мере хоть на заводе повышу свой разряд, раз уж нельзя учиться. Когда-то еще малышка подрастет и пойдет в школу.
Как вы думаете, я не состарюсь к этому времени?
Нет, у меня и мыслей нет о замужестве. Я столько горя хлебнула… Я, милый мой товарищ, просто не могу выйти замуж, мне страшно от одной этой мысли.
Налейте мне еще, так… ох, чуточку бы соды… Лучше не буду смотреть на вас… Малышку мы отнесли к соседям, она там жила три дня, а мама все плакала. Сколько слез, точно половодье хлынуло, даже чудно́, и откуда только такие потоки слез на ее морщинистом лице? Я не могла привести ее в чувство, ее так и трясло, а я даже не в силах была плакать. Стою над ним и не знаю, как закрыть ему глаза, как это пишется в романах, забыла про слезы, точно окаменело все внутри, вижу только неподвижные губы, впалую грудь, потную пижаму и смятую чистую подушку, спутанные волосы… И стены комнаты сразу вдруг стали какими-то хрупкими, точно яичная скорлупа. Кажется, малейший шум — и они треснут. Правда-правда. И даже как-то не хватает медленного хрипа, прерывистого, торопливого дыхания, точно он спешит невесть куда.
Я, пожалуй, выпью еще, ударило в голову и в ноги, но тогда все было совсем по-другому.
Дочке тогда исполнилось всего-навсего год с небольшим. Он умер после трех месяцев отчаянных попыток вылечиться. Воспаление легких, открытый процесс, туберкулез… Здесь на севере, под Татрами.
Ну вот, а теперь позовите, пожалуйста, официантку. Нет-нет, никаких разговоров. Я плачу за себя сама! Я человек самостоятельный и…
Какой здесь холод, дайте мне вашу руку, чувствуете, мрамор такой холодный.
Слышите? Что-то загудело… Может быть, это мой поезд.
КЛАДБИЩЕ УБИТЫХ НЕМЦЕВ
На склоне холма, что поднимается от Гунковцев, находится кладбище убитых немцев. Оно небольшое. Отступающая армия не оставляет после себя больших и величественных кладбищ. У отступающей армии другие заботы, ей некогда выкапывать по всем правилам могилы и выравнивать кресты по точным геометрическим линиям. Здесь около ста могил, все они одинаковые, время их пока не тронуло. Над могилами около ста крестов, с ними годы уже сделали свое дело — кресты почернели, потрескались, некоторые упали; надписи на них с трудом можно прочесть. У одной могилы я с удивлением остановился. На ней лежал букетик увядших полевых цветов. Могло пройти лишь несколько дней с тех пор, как кто-то положил его сюда. Родственник? Вероятно, родственник. Сюда, на Дуклу, приезжают немецкие туристы…
Я не знаком с организацией немецких военных кладбищ, не знаю немецких военных порядков, не знаю, как следует хоронить мертвых. Вероятно, это целая книга параграфов, постановлений, дополнений. Немецкая обстоятельность не могла не проявиться и в таком вопросе, особенно если принять во внимание их определенную склонность к мистицизму, которая так насаждалась в немецкой душе. Определенно, существует такой параграф, который специально оговаривает выбор места для воинского кладбища, но обыкновенному человеку непонятно, чем привлек немцев этот склон над Гунковцами, почему именно здесь они устроили кладбище. Правда, где-то они должны были выбрать место, но почему офицер, управляющий, а может быть, ж начальник воинских кладбищ выбрал именно это место, а скажем, не опушку леса, находящуюся в пятидесяти метрах отсюда?
А как хоронили убитых? Офицеров, вероятно, в гробах, а сержантов и солдат завертывали в брезент. Какие это были гробы? Где их брали? Делали ли их на месте или в тылу и затем возили в вагонах на фронт? Из строганых они были досок или из нестроганых? Светлые, пропитанные морилкой или лакированные? Покрытые брезентом или нет? Ничего этого я не знаю. Должно быть, у немецкой армии в тылу работало множество плотников, столяров, садовников, гробовщиков, фельдкуратов? Кто возглавлял их — офицер или начальник воинских кладбищ, носивший особые петлицы? Были это особые соединения, или они подчинялись отдельным дивизиям, полкам? Была ли это достаточно безопасная фронтовая или тыловая служба, которой определенно завидовал не один служака? А где питался такой офицер, начальник кладбищ, — в общей офицерской столовой или где-нибудь еще? С какими чувствами принимали его в свой круг остальные офицеры? Каких чинов он мог достичь? В качестве поощрения или наказания посылали сюда? Мог быть начальник таких погребальных команд награжден военным крестом? Ну, скажем, рыцарским крестом с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами? И за какую квоту погребенных? А какие у него были надежды на быстрое повышение по службе? В свое время я перелистал несколько подшивок немецких газет, но на этот счет нигде ничего не вычитал.