Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 57)
Гальс повернулся к Зите, подошел к ней ближе.
— Ist der da Ihr Mann?[25]
Ничего не видящими от слез глазами Зита смотрела на Гальса и на Майерского, тоже забившегося в угол, с трудом удерживающегося на ногах.
— Не понимаю, — ответила она, — не понимаю, что вы говорите.
Она, конечно, все поняла, но не знала, что ей ответить.
— Не понимаю, бог свидетель, не понимаю, что вы говорите, что вы хотите сделать с ним?
— Ja oder nein?[26]
— Да, — ответила она. — Прошу вас, ради бога, не убивайте его, не убивайте!..
— Ja oder nein? — Гальс в упор смотрел на Зиту.
«Хоть бы уж кто-нибудь убил Гитлера», — подумал он. Гитлер — оберблокварт! Чтобы уничтожить одну идеологию, он выдумал другую, обманул немецкого солдата, а ведь в воинской книжке солдата написано — нельзя убивать неприятеля, который сдается. Гальс смотрел на Зиту, сжавшуюся в комок в своем углу. «Как можно спасти человека от идеи, — думал он. — Убить или подарить ему жизнь?»
— Ja, — крикнул он, — oder nein?
Зита покачала головой.
Обер-лейтенант Гальс приказал увести Майерского и сам ушел, а Зита долго глядела на кровь, растекавшуюся по полу ее кухни, в открытые двери, через которые виден был двор, густой снег, поваливший стеной. Потом она положила ребенка в колыбель, закрыла дверь и стала ждать страшной ночи и всех страшных ночей и дней, которые были впереди.
«Обвиняемые приговариваются к следующему наказанию…» — голос председателя суда, голос монотонный, равнодушный, умолк в радиоприемнике.
В эфире что-то шумело, словно зерно сыпалось на жесть.
Зита сидела под «старой девой», под большим ящиком и прочной буковой полкой, на которой у Чернеков стоял радиоприемник. Сидела и ждала, глядя на мужа; он опустил голову, на широком носу показались капельки пота. Председатель суда откашлялся, снова откашлялся. Потом из радиоприемника послышался шум, как будто там ссыпали зерно.
«…Йозеф Майерский, родившийся седьмого сентября года 1903 в селе Темешаны… занятие: земледелец, место жительства: село Темешаны, округ… приговаривается к двенадцати годам лишения свободы с конфискацией имущества. Его жена Мария Майерская, урожденная Сабова, родившаяся… его сын Франтишек Майерский… и его сын Ян Майерский приговариваются к высылке из округа…»
Зита застонала.
Чернек хлопнул по столу широкой ладонью. На его большом вспотевшем лице появилась горькая усмешка.
Из радиоприемника прозвучали приговоры еще семерым соучастникам Майерского. Зита слушала, сильно волнуясь, пристально глядя на мужа. Она все хуже слышала голос председателя суда, он уходил куда-то, заглушаемый пульсирующей в висках кровью.
— Да разве дело в Майерском — сказал Чернек, когда кончилось чтение приговора, — одним Майерским больше — одним меньше… Все равно, все равно его осудили бы, даже если бы я не выступил свидетелем. Он в самом деле вредитель и саботажник, на него указывали члены кооператива, он ведь землю после войны получил, там у них в Темешанах разделили большое поместье. Майерский работал на своей земле вместе с женой и сыновьями, и у него все шло как по маслу. А те, кто вступил в сельскохозяйственный кооператив, глядя на него, тоже захотели работать на своем, а не на общественном поле и стали выходить из кооператива. Чем мы, мол, хуже Майерского? Вот и получается, что он вербовал себе единомышленников, значит, он и есть вредитель, хотя и сдавал поставки. Если бы так сдавал кооператив, хорошо бы было!.. Конечно, он был настоящий хозяин, но нам нужны не настоящие хозяева, а…
Он с трудом поднял тяжелую голову, на которой неловко сидела новая, еще не обмятая коричневая шляпа.
Зитины карие глаза темнели и наполнялись гневом.
Радиоприемник над «старой девой» замолчал — закончилась трансляция заседания суда над кулаками-вредителями и саботажниками в сельскохозяйственном кооперативе в Темешанах.
Когда в приемнике снова раздался мужской голос, теперь уже веселый и энергичный, Зита вздрогнула.
«Сегодня началась радостная уборка урожая. Всюду, где недавно еще безраздельно царил ручной труд, работают сноповязалки и комбайны, которые выполняют самые тяжелые работы. Этих машин в нынешнем году стало еще больше. Уборка урожая ставит повышенные задачи перед партийным руководством, первичными партийными организациями и всеми членами нашей партии…»
Чернек смотрел на Зиту, на ее лицо, молодое еще, потемневшее от гнева. В карих, широко открытых глазах таилась угроза, лоб перерезали две глубокие морщины.
«…Благодаря максимальному сокращению потерь при уборке, — вещал в радиоприемнике молодой энергичный голос, — ожидаются высокие, можно сказать рекордные, урожаи, потому что всегда и во всем…»
— Вот оно, — сказал Чернек и поднял палец. — Рекордные урожаи. Потому, только потому я… выступил против него.
Чернек ткнул себя пальцем в грудь.
— Чтобы были рекорды. Ведь кто я есть? Я — окружной референт по сельскому хозяйству и должен, обязан следить, чтобы сельскохозяйственные кооперативы работали у нас как часы…
«Об этом необходимо напомнить по трем причинам, — вещал радиоприемник над цветочным ящиком, — так как в некоторых первичных партийных организациях установилось мнение, будто во время уборки трудно созывать собрания. Практически это выразилось в том, что партийные организации в такой важный период, как уборка урожая, по сути, не работали. Так было, например, в нашей деревне…»
— Вот потому-то я и… свидетельствовал, — сказал Чернек, — во время уборки нужно собираться, нужно судить… Что ж ты не спросишь, Зита, почему я выступил свидетелем против Майерского? Не спросишь, почему я в первый раз говорил это, а во второй не смог? Ведь я, когда услышал…
Зита рывком поднялась, задев буро-лиловые стебельки и серо-зеленые листья «старой девы».
— Почему ты не спросишь, зачем я выступал, Зитка?
— Однако ты выступал!.. — голос ее дрожал от гнева и звучал глухо. — Ты не должен был! Ты только о себе думаешь, будто ты один на свете! Тебе-то Майерский ничего не сделал! Почему же ты на него наговорил? Именно ты?..
— Они хотели, чтобы ты выступила. Говорили, что ты его знаешь и рассказала бы больше меня. А я не хотел, чтобы ты выступала против него, вот и выступил сам, чтобы тебе не пришлось…
— Кто это они? Кто так хотел?
«Работа, которую ведем мы во время уборки урожая, — говорил голос в радиоприемнике, — тяжела, но необычайно радостна…»
Зита протянула руку и, задевая стебли и листья «старой девы», выключила передачу.
Наступила тишина. Через отворенные двери в жаркую кухню проникала приятная прохлада летнего вечера вместе со стрекотанием сверчков и шумом потока.
— Все равно я бы не стала выступать.
— Ты думаешь?
— Не кричи, Мишо! — Зита подошла к двери, хотела ее прикрыть.
Чернек смотрел на ее полотняное цветастое платье, белые спортивные туфли, загорелые лодыжки, широкую спину и, когда обернулась, на грудь, вздымающуюся под полотняными цветами.
— Не закрывай, жарко.
— Ты так кричишь… Услышат…
По дороге прошла машина.
— Пусть, — сказал Чернек, — пусть слышат в этих «татрапланах», что здесь делается! Ты не ругайся, Зитка, я, конечно, выпил… А было так: меня вызвали и сказали…
— Все равно ты не должен был!.. — Зита враждебно смотрела на него. — Так не поступают…
— …Ты так думаешь, Зитка, — проговорил он глухо. — И ты бы так сделала. Там, на суде, многие еще хуже наговаривали. Со мной ведь как было? Позвали меня и говорят: «Подпиши». Они знали, что мы с Майерским были в одном партизанском отряде, они ведь обо мне все знают… Я испугался за тебя, за детей — и подписал… — Чернек стукнул себя кулаком в грудь. — Я не хотел, чтобы они вызывали тебя. Но когда услышал, что говорили другие…
Зиту начал бить озноб.
— А в другой раз, — сказал он и прямо взглянул на нее, — в другой раз даже я, даже я… не смог все это повторить, ни за что ни про что получить двенадцать лет. Это много, даже Майерский такого не заслужил. Я ведь был референтом по сельскому хозяйству, я заботился, чтобы кооперативы работали у нас как часы. Но хватит, больше я не хочу, не хочу. Да и не быть мне референтом все равно, потому что я сказал на суде всю правду о Майерском. — Чернек поднял над столом кулаки. У него побелели косточки на суставах. — Ты не думай, я сказал все, столько порядочности у меня нашлось по отношению к Майерскому, хотя он так обошелся с тобой, с твоей бедной матерью и Яно Рагалой. Я сказал правду, несмотря на то, что он ушел из отряда и пришел к тебе. Я выступал еще до этой передачи, и они сказали: «Ладно, ладно, Чернек»… Ладно. Но только о Майерском я им сказал всю правду, все, как было. Я не мог иначе… — Он замолчал.
— Когда же ты им это сказал?
— На суде, прямо в микрофон.
Зита всплеснула руками.
— Когда? Ведь я все время слушала, все передавали, но твоего голоса не слыхала.
— Как же так? Ведь я сказал им, как вел себя Майерский в отряде, что с ним случилось, и все, что произошло здесь, у тебя, я тоже рассказал…
У Зиты недоверчиво дрогнули губы.
— Все слышали это, и Майерский, и его жена, и дети, и вся семья… а по радио этого не передали…
У Зиты горело лицо. Она прошлась по кухне, подошла к двери и вдохнула приятную летнюю прохладу, разлившуюся в воздухе после грозы.
Весь Лесков благоухал, он шумел стрекотанием сверчков, шумел потоком, текущим вдоль дороги. Вот здесь, стоя в этом потоке, Майерский перестрелял из скорострельной винтовки Мёллера, всех эсэсовцев Обмана вместе с обершарфюрером.