Вилл Рэй – Стая (страница 9)
Шаги. Другие. Быстрые, лёгкие. Несколько пар.
Голос:
– Чёрт. Лёша!
Женя. Он подбежал первым – длинные ноги, нелепый бег, очки подпрыгивают на носу. За ним – Аня. За Аней – Костя.
Женя упал на колени рядом:
– Ты цел? Что… Шестаков? Пеньков?
Лёша кивнул. Сел. Медленно. Бок протестовал – тупая, пульсирующая боль.
Аня стояла рядом. Смотрела. Молча. В её серых глазах – не жалость. Понимание. Она знала, что это такое. Она видела это – много раз. С Костей. С Женей. С другими.
Костя протянул руку. Маленькую, тонкую, с обгрызенными ногтями. Лёша взял. Костя помог ему встать.
Они стояли вчетвером на мокром школьном дворе – четверо детей, промокших, тощих, побитых (двое – буквально), – и Лёша посмотрел на них. На Женю, который протирал ему очки и говорил что-то про «неандертальцев в кожаных куртках». На Аню, которая молча подала ему упавший рюкзак. На Костю, который стоял рядом и улыбался – шрам на губе побелел – и ничего не говорил, потому что слова были не нужны.
Костя показал свой шрам.
– Добро пожаловать в клуб, – сказал он.
Те же слова, что в столовой. Но теперь – другие. Теперь – настоящие.
Они шли домой вместе – вчетвером, по мокрой улице, мимо заборов и палисадников. Женя говорил – много, быстро, обо всём:
– …и директриса, Нина Павловна, она знает, но ей проще молчать, потому что Волков-старший спонсирует школу, ремонт в актовом зале – на его деньги, компьютерный класс – на его деньги, так что Кирилл – неприкосновенный, а мы – расходный материал, и…
Аня шла молча. Блокнот под мышкой. Иногда поднимала голову – смотрела на небо, на деревья, на дома – как будто искала что-то. Или прислушивалась.
Костя шёл рядом с Лёшей. Маленький, мокрый, в куртке не по размеру.
– Больно? – спросил он тихо.
– Нормально, – сказал Лёша.
– Привыкнешь. – Костя сказал это без горечи. Как факт. Как прогноз погоды. – Ко всему привыкаешь.
Лёша посмотрел на него. На его шрам. На его руки – тонкие, с синяками на запястьях, старыми, жёлто-зелёными, уходящими. На его глаза – большие, тёмные, детские.
– Ты не должен привыкать, – сказал Лёша.
Костя посмотрел на него. Удивлённо.
– Никто не должен к этому привыкать, – повторил Лёша. И сам удивился – откуда это? Откуда эти слова? Он, Лёша Молчанов, невидимый мальчик, который молчит и терпит, – откуда в нём это?
Костя ничего не сказал. Но шёл ближе. На полшага ближе, чем раньше.
Они разошлись на перекрёстке – Женя и Костя жили в центре, Аня – на соседней улице. Лёша – на краю города, у леса.
– До завтра, – сказал Женя.
– До завтра, – сказал Лёша.
Аня подняла руку – короткий жест, полувзмах, полупрощание. И ушла. Тёмная фигура в тёмной толстовке, по тёмной улице.
Лёша пошёл домой. Один. Мимо последних домов, мимо пустыря, вдоль леса.
Лес стоял справа – чёрный, мокрый, тяжёлый от дождя. Стволы блестели. Ветки свисали. Между деревьями – темнота, густая, как дёготь.
Лёша шёл и не смотрел на лес.
Но чувствовал: лес смотрит на него.
И ещё – где-то далеко, на самом краю слуха, за шумом дождя, за шорохом ветра, – что-то. Звук. Не вой – тише. Шёпот? Дыхание? Что-то, что было почти голосом, но не дотягивало до слова.
Лёша ускорил шаг.
Дом. Дверь. Замок. Внутрь.
Прихожая. Запах – штукатурка, мышиный помёт, сладковатое из подвала. Знакомый уже. Почти домашний. Какая ирония.
– Мам, я дома.
Тишина.
– Мам?
Гостиная. Диван. Мать. Лежит. Телефон. Телевизор выключен – даже на телевизор нет сил.
– Мам, я дома.
– Угу.
Лёша стоял в дверях. Мокрый, грязный (асфальт, лужи, падение). Бок болел. Локоть – ободран, кровь засохла на рукаве куртки. Рукав – порванный.
Он хотел сказать: мам, меня побили. В школе. Двое старшеклассников. Они толкнули меня и били ногами. У меня болит бок. У меня содрана кожа на локте. Мне четырнадцать лет, и меня побили в первый день в новой школе, и мне страшно, и мне больно, и мне нужно, чтобы кто-то сказал: «Всё будет хорошо».
Он не сказал.
Потому что знал: она ответит. Не то, что нужно. Она ответит: «Господи, Лёша, я что, должна за тебя драться? Разбирайся сам. Ты большой мальчик».
Или: «Отстань, у меня мигрень».
Или: «Угу».
И любой из этих ответов будет больнее, чем удар Влада Пенькова. Потому что Влад бьёт тело. А мать бьёт внутри.
– Ладно, – сказал Лёша. Себе. Не ей.
Поднялся наверх. Зашёл в ванную. Снял куртку. Закатал рукав. Локоть – ссадина, размером с ладонь, кровь, грязь. Промыл водой. Шипело. Нашёл в аптечке (старая, бывших жильцов, пластырь просроченный, зелёнка засохла) перекись водорода. Залил. Больно. Закусил губу.
Замотал бинтом. Криво, неаккуратно – сам, один, перед мутным зеркалом.
Посмотрел на себя.
Бледный. Мокрый. Синяк формируется на правом боку – он поднял свитер, увидел: розовое пятно, к утру будет фиолетовым. Локоть в бинте. Глаза – красные. Не от слёз. Он не плакал. Он давно не плакал. Слёзы – это роскошь, которую он не мог себе позволить, потому что плакать можно только тогда, когда есть кто-то, кто утешит, а если утешить некому – слёзы бессмысленны, как крик в пустой комнате.
Он спустился на кухню. Холодильник – полупустой. Хлеб (вчерашний, подсох). Масло. Яйца (шесть штук). Молоко.
Он сделал яичницу. Сам. Из двух яиц. На старой газовой плите, которая зажигалась с третьей спички и воняла газом.
Ел один. На кухне. За столом, накрытым клеёнкой с пятнами. За окном – темнело. Лес чернел. Стена.
Четыре друга, – подумал он. Нет. Три друга. Нет – три… знакомых. Пока – знакомых. Которые подняли меня с асфальта.
Три человека, которым не всё равно.
Это больше, чем дома.
Он помыл тарелку. Свою. Мамину чашку (та оставила на столе, утром). Отцовскую кружку (кофе, засохший по стенкам).
Поднялся к себе. Лёг. Одеяло. Потолок. Трещина-молния.
В туалете на первом этаже – он заметил, когда ходил мыть руки, – на стене, за трубой, было что-то нацарапано. Маленькими буквами, ногтем или гвоздём, в штукатурке. Он присмотрелся:
«ОНИ ХОДЯТ НОЧЬЮ»