Вилл Рэй – Стая (страница 11)

Она сказала это буднично, как факт, как строчку из учебника. Но Лёша услышал эти слова – и они упали в него, как камень в озеро, и пошли круги.

Те, кто отбивается от стаи – погибают.

Он отвернулся к окну.

И увидел их.

Школьный двор лежал внизу – мокрый, серый, пустой. За двором – забор. За забором – пустырь, заросший мёртвым бурьяном. За пустырём – лес. Стена леса.

На пустыре – между забором и лесом – стояли собаки.

Лёша увидел их не сразу. Сначала – движение. Что-то шевельнулось на границе леса, в тени деревьев, у самой кромки. Он прищурился. Стекло – мутное, грязное (окна в этой школе мыли, видимо, по большим праздникам). Дождя не было – впервые за неделю, – и видимость была лучше, чем обычно.

Собаки.

Пять… нет. Шесть. Шесть собак.

Они стояли на пустыре, в ряд. Не кучкой, не стайкой – в ряд. Ровно. Как солдаты на построении. Как дети в очереди.

Лёша моргнул. Посмотрел снова.

Шесть собак. Худые. Шерсть – клочьями, грязная, свалявшаяся. Масти – одинаковой: тёмно-бурой, почти чёрной. Все – одного размера. Средние. Не большие, не маленькие. Как будто из одного помёта. Как будто близнецы.

Они стояли неподвижно.

Не нюхали землю. Не бегали. Не чесались. Не делали ничего из того, что делают обычные собаки. Стояли. И смотрели.

На школу.

Нет – на его окно.

Лёша почувствовал это – физически, как прикосновение. Двенадцать глаз – шесть пар – направленных на него. Через сто метров, через стекло, через стену. Они смотрели на него. Не на школу. Не на двор. На него. На Лёшу Молчанова, сидящего у окна на втором этаже, на уроке биологии, рядом с девочкой по имени Аня, которая рисует деревья.

Холод. Не из окна – изнутри. Холод, который начинался в позвоночнике и расползался по телу, как трещина по льду.

Что с ними не так?

Он не мог понять. Это были собаки. Обычные собаки. Бродячие, бездомные, ничьи. Четыре лапы, хвост, морда. Собаки.

Но что-то было не так.

Он смотрел – напряжённо, до рези в глазах, пытаясь поймать это «не так», – и не мог. Как слово на кончике языка. Как лицо в толпе, которое знаешь, но не можешь вспомнить.

Они стоят в ряд.

Вот оно. Вот что не так. Собаки не стоят в ряд. Собаки стоят кучкой, или лежат, или бегают, или сидят – но не в ряд. В ряд стоят люди. В ряд стоят те, кто понимает, что значит стоять в ряд.

Перестань, – сказал он себе. Это собаки. Они стоят, как стоят. Ты видишь то, чего нет.

– Лёша.

Он вздрогнул. Аня. Она смотрела на него – серые глаза, тревога на дне.

– Ты побледнел, – сказала она тихо.

– Нет, я… я нормально.

Он посмотрел в окно снова.

Пустырь был пуст.

Собаки исчезли. Все шесть. Как будто их не было. Как будто они растворились в воздухе – или ушли в лес, за секунду, бесшумно, все разом.

Лёша смотрел на пустое место, где они стояли. Бурьян. Грязь. Ни следов, ни вмятин. Ничего.

Показалось?

Нет. Не показалось. Он видел их. Шесть собак. В ряд. Неподвижных. Смотрящих.

– …и поэтому стайные животные развивают сложную систему коммуникации, – продолжала Галина Сергеевна. – Волки общаются посредством воя, поз, движений хвоста. Собаки – лаем, скулением, языком тела. Стая – это не хаос. Стая – это порядок. Жёсткий, иерархический, безжалостный порядок. И каждый знает своё место.

Звонок.

Последний урок закончился. Пятница, два часа дня. Впереди – выходные. Два дня без школы, без Волкова, без коридоров, пахнущих хлоркой. Два дня, которые Лёша мог провести как хочет.

Как хочет – это значит: с друзьями. Потому что дома его не ждал никто.

Они вышли вчетвером. Женя – первый, как всегда, длинноногий, нескладный, размахивающий руками, – говорил:

– Выходные! Свобода! Два дня без образования! Куда пойдём? В парк? К озеру? Просто пошатаемся?

– Есть хочу, – сказал Костя. Просто и честно, как умел.

– О! Хот-доги! – Женя просиял. – У ларька на площади. Тётя Зоя. Тридцать рублей штука. С горчицей, кетчупом и ощущением счастья.

– Хот-доги – это не счастье, – сказала Аня.

– Хот-доги – это единственное счастье, которое можно купить за тридцать рублей в этом городе, – парировал Женя.

Они пошли к площади. Маленькая площадь – площадью её называли из вежливости, на самом деле это был пятачок асфальта между администрацией и почтой, с лавочкой, урной и ларьком. Ларёк – белый, облупленный, с надписью «ЗАКУСОЧНАЯ» и запахом, от которого текли слюнки за пятьдесят метров.

Тётя Зоя – женщина неопределённого возраста, в фартуке и с выражением лица, которое говорило: «Я видела всё и ничему не удивляюсь», – выдала им четыре хот-дога. Сосиска в тесте, горчица, кетчуп. Горячие. Пар шёл.

Они сели на лавочку у парка. Парк – десяток деревьев, дорожка, ещё одна лавочка, качели (ржавые, скрипучие, на одной не хватало сиденья). За парком – пустырь. За пустырём – лес.

Лёша откусил хот-дог. Тесто – мягкое, тёплое. Сосиска – горячая, солёная. Кетчуп – сладкий. Горчица – ударила в нос, глаза заслезились. Он жевал и чувствовал: хорошо. Просто – хорошо. Сидеть на лавочке, есть хот-дог, слушать, как Женя рассказывает про фильм, который качал три дня и так и не скачал, смотреть, как Аня рисует на салфетке, чувствовать тепло Кости рядом – маленького, тихого, жующего аккуратно, чтобы не задеть шрам на губе.

Первый раз за неделю – хорошо.

Первый раз за долгое время.

– …и там, в фильме, городок, и все делают вид, что всё нормально, а под городом – тварь, которая жрёт детей каждые двадцать семь лет…

– Женя, ты опять про «Оно», – сказала Аня.

– Это не «Оно»! Это «Нечто»! Другой фильм! Хотя… да, похоже. Ладно, все фильмы ужасов – про одно и то же: маленький город, тайна, все молчат, все боятся, кто-то исчезает…

– Ты только что описал Тихоозёрск, – тихо сказал Костя.

Пауза.

– Нет, – сказал Женя. – Нет-нет-нет. Я описал кино. Кино – это выдумка. А мы – в реальности. В скучной, серой, безопасной реальности, где самое страшное – Волков и его банда. Никаких монстров. Никаких тварей. Только гопники и плохая погода.

Он сказал это уверенно. Даже слишком уверенно. Как человек, который убеждает не других – себя.

Аня ничего не сказала. Посмотрела в сторону леса. Карандаш в её руке замер над салфеткой.

– Тут что-то не так с этим городом, – повторила она. Те же слова, что в первый день. Как заклинание. Как предупреждение.

И тут Лёша услышал шорох.

Шорох пришёл из-за кустов, отделявших парк от пустыря. Тихий, сухой – хруст веток, шелест листьев. Как будто кто-то шёл. Кто-то маленький. Кто-то, кто старался идти тихо, но не мог – потому что под ногами (лапами?) были сухие ветки и мёртвые листья.

Лёша повернул голову.

Из-за кустов вышла собака.

Одна. Потом – вторая. Третья. Четвёртая. Пятая. Шестая.