Вилл Рэй – Стая (страница 12)

Стая.

Те самые. Лёша узнал их мгновенно – тёмно-бурая масть, худые тела, свалявшаяся шерсть. Те самые шесть собак, которых он видел из окна кабинета биологии. Те самые, которые стояли на пустыре в ряд и смотрели на него.

Они вышли из-за кустов и остановились. В пяти метрах от лавочки. Полукругом. Как зрители. Как жюри.

Не лаяли. Не рычали. Не виляли хвостами. Стояли и смотрели. Двенадцать глаз. Шесть пар. Неподвижные, влажные, тёмные.

– О, – сказал Женя. – Местная фауна. Учуяли хот-доги. Классика.

Костя инстинктивно прижал свой хот-дог к груди.

– Они голодные, наверное, – сказал Лёша.

Он смотрел на них. На стаю. И – снова, как на уроке – чувствовал: что-то не так. Что-то в том, как они стояли. Что-то в том, как они смотрели. Что-то, что не укладывалось в слово «собаки», выпирало из него, как кость из-под кожи.

Они стояли полукругом. Ровным. Симметричным. Как будто кто-то расставил их. Как будто они знали, что такое полукруг.

– Бездомные собаки, – сказал Лёша. – Давайте покормим?

Он отломил кусок хот-дога. Сосиска, тесто, кетчуп на пальцах. Протянул руку. К ближайшей собаке – той, что стояла в центре полукруга. Самой маленькой. Самой худой.

– Лёш, осторожно, – сказал Женя. – Бродячие могут укусить.

– Да ладно, я аккуратно. На, малая. На, иди сюда.

Собака – маленькая, в центре – шевельнулась. Сделала шаг. Один. Медленно. Слишком медленно. Не так, как собака подходит к еде – быстро, жадно, виляя хвостом. А так, как человек подходит к чему-то, чего опасается. Осторожно. Раздумывая.

Шаг.

Ещё шаг.

Она была в двух метрах. Лёша присел на корточки. Протянул сосиску. Рука – на уровне собачьей морды.

Собака остановилась.

И тут – ветер. Порыв. Несильный, осенний, обычный – он качнул ветки деревьев над головой, и тень, которая лежала на собаке, сдвинулась. Солнечный луч – тусклый, ноябрьский, но – луч – упал на морду собаки.

Лёша увидел.

И мир изменился.

Потом – через дни, через ночи, через кошмары – Лёша будет пытаться описать этот момент. Будет пытаться подобрать слова. И не сможет. Потому что слова – это инструменты для обычного мира. А то, что он увидел – было за пределами обычного. За пределами нормы. За пределами всего, что он знал, во что верил, что считал возможным.

Но он попытается. И вот что он скажет:

Сначала – пропорции. Что-то было не так с пропорциями. Морда – слишком плоская. Не вытянутая, как у собаки, а плоская, как… как у человека. Нос – не чёрная кнопка собачьего носа, а – маленький, аккуратный, человеческий. Детский. С двумя ноздрями, из которых шёл пар – тёплое дыхание в холодном воздухе.

Потом – кожа. Не шерсть – кожа. Бледная. Серая. Не розовая и не белая – серая, с желтоватым оттенком, как старая газета, которую забыли на солнце. Кожа, которая когда-то была детской – гладкой, мягкой, живой, – а теперь стала чем-то другим. Пергаментом. Тонким, сухим пергаментом, натянутым на кости слишком туго.

Потом – глаза. Они были открыты. Огромные – непропорционально большие для лица (для морды?). Чёрные. Не карие, не тёмно-карие – чёрные. Целиком. Зрачок, радужка, белок – всё чёрное, как два отверстия, как две дыры, просверленные в черепе, за которыми – ничего. Пустота. Темнота. Космос.

Вокруг глаз – тёмные круги. Не синяки – глубже. Фиолетово-чёрные, как будто кожа в этих местах истлела, истончилась до кости, и Лёша видел сквозь неё – не кость, нет, что-то другое, что-то серое и мокрое.

И рот. Приоткрытый. Губы – тонкие, серые, потрескавшиеся. За губами – зубы. Мелкие. Слишком мелкие. Детские молочные зубы – но острые. Каждый – заточенный, как игла. Молочные зубы, которые стали зубами хищника.

Это было лицо.

Не морда. Лицо. Детское лицо.

Ребёнок. Мальчик? Девочка? Лёша не мог сказать. Черты – стёрты, размыты, как рисунок под дождём. Но – ребёнок. Лет десять. Может, восемь. Может, когда-то – десять, а теперь – никакой возраст, потому что этот ребёнок давно перестал расти.

И – запах.

Запах ударил Лёшу, как кулак. В нос, в горло, в желудок. Сладковатый, густой, тяжёлый. Тухлый. Запах мяса, забытого в полиэтиленовом пакете на жаре – на долгой, нескончаемой жаре. Запах чего-то, что давно должно было быть в земле. Под землёй. В могиле. Но почему-то – ходило.

Лёша увидел теперь – всё.

Шерсть – это не шерсть. Это ткань. Грубая, грязная, бурая – но ткань. Сшитая неровными стежками, толстыми нитками, как будто шил не человек, а что-то, у чего вместо пальцев – когти. Ткань была натянута на тело – на маленькое, худое, детское тело – как комбинезон. Как костюм.

Собачий костюм.

С лапами – перчатками, на концах которых были нашиты когти. Не пластиковые, не тканевые – настоящие. Жёлтые, загнутые, острые. Чьи? Откуда?

С хвостом – набитым чем-то (тряпки? солома? что-то мягкое и мёртвое), свисающим сзади, как обвисшая кишка.

С капюшоном – в форме собачьей головы, с ушами, с вышитыми глазами. Но капюшон был откинут – сполз на спину, – и из-под него торчало это. Это лицо. Этот ребёнок. Эта невозможность.

Лёша смотрел.

Ребёнок смотрел на Лёшу.

Чёрные глаза – бездонные, пустые, мёртвые – смотрели на него с расстояния в полтора метра. И в этих глазах – если в них вообще что-то было – Лёша увидел… что? Голод? Тоску? Просьбу? Он не мог сказать. Он знал только, что эти глаза видели его. Видели так, как никто никогда не видел. Насквозь. До костей. До сердца. До той части, которую он прятал ото всех – одинокой, голодной, брошенной части, которая каждый вечер лежала в кровати и думала: если я исчезну – сколько пройдёт времени, прежде чем заметят?

Эти глаза видели это. И говорили: мы знаем. Мы тоже.

Сосиска выпала из Лёшиных пальцев. Упала на землю. Он не заметил.

Он смотрел на стаю – на всех – и видел теперь: шесть. Шесть детей. В собачьих костюмах. На четвереньках. С серыми лицами, чёрными глазами, острыми зубами. Шесть маленьких тел в грязных шкурах, стоящих полукругом вокруг лавочки, на которой сидели его друзья и ели хот-доги.

На шее ближайшего – того, самого маленького – что-то блеснуло. Бейджик. Пластиковый прямоугольник на верёвочке. Лёша прищурился. Буквы – выцветшие, едва читаемые, но – буквы:

«Маша К., 3-й отряд»

Лагерный бейджик.

Лёша вскочил. Рывком – вверх, назад, подальше. Стул – нет, лавочка – скрипнула. Он отступил на два шага. На три.

– Вы это видите?!

Его голос – высокий, тонкий, не его – разорвал тишину.

– ВЫ ЭТО ВИДИТЕ?!

Женя поднял голову от хот-дога. Кетчуп – на подбородке. Глаза – удивлённые, непонимающие.

– Что?

– ИХ! СОБАК! ВЫ ВИДИТЕ?!

– Чувак, – сказал Женя медленно, – ты чего? Это просто дворняги.

Костя смотрел на Лёшу. Потом на собак. Потом на Лёшу. Лицо – растерянное.

– Лёш, ты побледнел. Тебе плохо? Может, сосиска несвежая?

Лёша обернулся к собакам.

Собаки.

Обычные собаки.

Бурые, худые, грязные, обычные, нормальные, собачьи собаки. Морды – вытянутые, собачьи. Носы – чёрные, мокрые, собачьи. Глаза – карие, не чёрные, обычные собачьи глаза. Хвосты. Лапы. Шерсть. Не ткань – шерсть. Настоящая, линяющая, собачья.

Одна из них – ближайшая, маленькая, та самая – подобрала упавшую сосиску. Жевала. Виляла хвостом.

Обычная собака.

Лёша стоял и смотрел. Дышал тяжело. Сердце билось так, что отдавало в виски. Руки – мокрые, холодные. Во рту – привкус железа.