Вилл Рэй – Стая (страница 14)

– А ты не замечал, – сказал Женя, – что эта стая тут годами? Именно эта. Шесть собак, одной масти, одного размера. Моя бабка говорит – она их видела, когда я маленький был. Те же собаки. Не новые, не другие – те же самые. Десять лет назад. Такие же.

Костя:

– Ну, может, это их потомки? Щенки? Похожие?

– Может, – сказал Женя. – А может – нет.

Пауза.

– А может – нет, – повторил он тише.

Костя:

– Это бред. Собаки живут лет десять-пятнадцать. Максимум.

– Именно, – сказал Женя. – Именно, Костя. Собаки живут десять-пятнадцать лет. Эти тут – пятнадцать. Минимум. Может, дольше. Может, намного дольше. И они не стареют. Ты видел хоть одну старую? Хоть одну седую? Хоть одну хромую? Нет. Они все – одинаковые. Всегда. Как будто… как будто время их не трогает.

Тишина.

Ветер шевельнул ветки над их головами. Листья – жёлтые, мёртвые – посыпались вниз, как конфетти на похоронах.

Аня закрыла блокнот. Положила карандаш. Посмотрела на них – на всех троих – и сказала. Тихо. Спокойно. Как человек, который давно знал и давно ждал, когда остальные поймут.

– Это не собаки.

Слова повисли в воздухе. Три слова. Маленькие, простые, обычные – каждое по отдельности. Но вместе – как удар. Как дверь, которая захлопнулась. Как звук, после которого тишина становится другой.

Костя открыл рот – чтобы возразить, чтобы сказать «бред», чтобы вернуть мир в нормальное русло, где собаки – это собаки, а пропавшие дети – трагедия, а не загадка, – но не успел.

Потому что из-за угла вышли другие.

Кирилл Волков. Даня Шестаков. Влад Пеньков. Света Каримова. Руслан Горохов.

Пятеро. Дневная стая.

Они шли по дорожке парка – медленно, вразвалку, по-хозяйски. Кирилл – впереди. Руки в карманах кожаной куртки, перстень с черепом блестел. За ним – Даня, жуя жвачку, ритмично, механически. Влад – тяжёлой поступью, как танк. Света – с телефоном, уже поднятым, уже снимающим. Руслан – чуть в стороне, молча, с мёрзлыми глазами.

Они увидели Лёшу и его друзей на лавочке – и изменили курс. Плавно, как стая рыб, которая почуяла добычу и повернула, не сговариваясь, одновременно.

Лёша почувствовал, как всё внутри – вся тревога, все мысли о собаках, о лицах, о пропавших детях – отступило. Задвинулось на задний план. Потому что эта опасность была реальной. Осязаемой. Знакомой. Эта опасность была из мяса, костей и кожаных курток. Она не пряталась. Она шла к ним.

– О, – сказал Кирилл. – Ботаны собрались.

Голос – ленивый, расслабленный, довольный. Голос кота, увидевшего мышей. Не голодного кота – играющего. Он не хотел есть. Он хотел играть.

Кирилл остановился перед лавочкой. Руки в карманах. Смотрел сверху вниз – потому что стоял, а они сидели. Позиция силы. Всегда – позиция силы.

– Страшилки рассказываете? – Он усмехнулся. – Что, мамочка не рассказывала на ночь, так вы сами?

Мамочка, – подумал Лёша, и слово ударило изнутри, как пощёчина. Мамочка. Если бы ты знал, Волков. Если бы ты знал, что моя мамочка мне рассказывает.

– Мы просто сидим, – сказал Женя. Голос – ровный, контролируемый. Сарказм – убран, спрятан, заперт на замок. Когда перед тобой Волков – сарказм это роскошь, которую нельзя себе позволить.

– Сидите, – сказал Кирилл. – Как хорошие собачки. Сидите и не гавкайте.

Смех. Данин – хриплый. Светин – звонкий, красивый, как колокольчик на могиле. Влад – загоготал, запоздало, на полсекунды позже остальных, не поняв шутки, но уловив команду «смеяться».

Кирилл подошёл к лавочке. Ногой – тяжёлой, в грязном берцу – пнул её. Лавочка содрогнулась. Костя вздрогнул. Хот-дог выпал из его руки, упал на землю, в грязь.

Костя посмотрел на хот-дог. На грязь. Не поднял. Не потому что не хотел. Потому что знал: если нагнётся – получит по затылку. Правило, выученное телом.

Руслан – молча, без слов, без предупреждения – подошёл к Косте и взял его второй хот-дог. Из руки. Просто – взял. Разжал Костины пальцы – маленькие, тонкие, с обгрызенными ногтями – и забрал.

Костя не сопротивлялся. Он помнил прошлый раз. Шрам на губе помнил.

Руслан откусил хот-дог. Жевал. Смотрел на Костю. Мёрзлые глаза – пустые, как окна заброшенного дома.

Лёша сидел и смотрел на это. И внутри – в том месте, где раньше было пусто, где была привычка к боли, привычка к молчанию, привычка быть невидимым, – что-то двигалось. Что-то маленькое, горячее, тёмное. Не ярость – ещё нет. Зерно ярости. Семечко. Которое только что упало в землю.

Одна стая, – подумал он, глядя на Волкова и его компанию. Вот ещё одна стая. Та, которая ходит днём.

Кирилл посмотрел на Лёшу.

– Что, Молчанов? Что-то хочешь сказать?

Лёша молчал.

– Нет? Молодец. Ботаны молчат – ботаны живут. – Кирилл похлопал его по плечу. Тяжело. По-хозяйски. – Бывайте.

Они ушли. Пятеро. Кирилл впереди, остальные – за ним. Даня бросил обёртку от жвачки Жене на колени – мимоходом, как будто случайно, но они оба знали, что не случайно. Света убрала телефон – видео снято, материал есть, можно выложить потом. Влад шёл последним, тяжело ступая, оставляя следы на мокром асфальте – огромные, как у медведя.

Тишина.

Четверо на лавочке.

Костя смотрел на свои руки. Пустые. Без хот-дога. На пальцах – следы кетчупа. Или крови? Нет, кетчупа. Хотя разница – какая?

Женя снял обёртку от жвачки с колена. Аккуратно. Двумя пальцами. Бросил в урну.

Аня сидела неподвижно. Блокнот закрыт. Карандаш – в руке, зажат так крепко, что костяшки побелели.

Лёша смотрел на всех. На Костю – маленького, ограбленного, молчащего. На Женю – улыбающегося, хотя глаза не улыбались. На Аню – замершую, как птица перед бурей.

И подумал:

Две стаи.

Одна – в лесу. С лицами детей и запахом смерти.

Другая – здесь. С кожаными куртками и перстнями с черепами.

Обе – охотятся.

На нас.

Они сидели ещё десять минут. Молчали. Потом Женя – потому что Женя всегда первым нарушал тишину, это была его роль, его функция, его способ не сойти с ума – сказал:

– Ладно. Давайте… давайте подведём итоги. Лёша видел… то, что видел. Я – не видел. Костя – не видел. Аня?

Аня помолчала.

– Я не видела лица, – сказала она. Медленно, тщательно подбирая слова. – Но я чувствовала. Когда они подошли. Собаки. Я чувствовала – что-то неправильное. Холод. Не от ветра. Изнутри. Как будто… как будто рядом стоит кто-то, кого не видишь, но знаешь, что он есть.

– Это могло быть что угодно, – сказал Костя. – Нервы. Погода. Атмосферное давление.

– Атмосферное давление, – повторил Женя. – Да. Шесть пропавших детей, шесть бессмертных собак и атмосферное давление. Железная логика.

– Я не говорю, что всё объясняется давлением! Я говорю, что…

– Что?

– Что дети в собачьих костюмах – это… это бред. Это невозможно. Этого не бывает.

– Много чего не бывает, – сказала Аня. – Пока не случится.

Тишина.

– А статья? – сказал Лёша. – Шестеро детей. Пропали. Из лагеря. Пятнадцать лет назад. Их не нашли. И тут – шесть собак. Которые не стареют. Которые стоят в ряд. Которые…