Вилл Рэй – Стая (страница 15)
Он замолчал. Потому что следующие слова были: …у которых детские лица. И он знал, как это звучит.
Женя достал телефон.
– Я поищу ещё. Должно быть больше – статьи, отчёты, комментарии. Пятнадцать лет – это не вчера, но интернет помнит.
Костя смотрел на пустырь. На лес. На то место, где исчезла стая.
– Допустим, – сказал он тихо. – Допустим, это… правда. Допустим, это те дети. Допустим, они… там. В лесу. В костюмах. Что мы делаем?
Никто не ответил.
Потому что ответа не было.
Они разошлись через полчаса. Женя – домой, к компьютеру, искать. Костя – домой, тихо, опустив голову. Аня – на свою улицу, с блокнотом под мышкой и карандашом за ухом.
Лёша шёл домой один. По знакомому маршруту – мимо домов, мимо заборов, мимо пустыря, вдоль леса.
Лес стоял справа. Чёрный. Мокрый. Молчаливый.
Лёша шёл и думал.
Он думал о лицах. О серой коже, о чёрных глазах, о бейджике «Маша К., 3-й отряд». Он думал о статье – «Шестеро детей пропали из лагеря "Сосновый Бор"». Он думал о собаках, которые не стареют, и о стаях, которые охотятся, и о детях, которых никто не нашёл.
Он думал о словах Галины Сергеевны: «Те, кто отбивается от стаи – погибают».
И он думал о маме, которая лежит на диване и говорит «отстань». О папе, который сидит за ноутбуком и говорит «потом». О Стёпе, который не написал ни разу. О Волкове, который хлопает его по плечу и говорит «гавкни».
Одинокий волк не выживает, – сказала Галина Сергеевна.
Одинокий ребёнок?
Лёша остановился. Стоял у пустыря. Смотрел на лес.
Лес стоял и смотрел на Лёшу.
И где-то в глубине – далёкой, непроглядной, непроницаемой – что-то шевельнулось. Не зверь. Не птица. Не ветер. Что-то, что было больше. Что-то, что было старше. Что-то, что знало его имя.
Лёша повернулся и пошёл домой.
Быстро.
Дом встретил его привычной тишиной.
Мать – на диване. Телевизор. Телефон. Плед.
– Мам, я дома.
– Угу.
Лёша стоял в дверях гостиной и смотрел на мать. И впервые – впервые за всю жизнь – не почувствовал обиды. Не почувствовал боли. Почувствовал другое. Что-то новое. Что-то холодное.
Понимание.
Мать не изменится. Никогда. Она – такая, какая есть, как этот дом, как этот город, как этот лес. Постоянная величина. Константа. Она не встанет, не обнимет, не спросит «как дела». Не сегодня. Не завтра. Не через год. Никогда.
И это – не его вина.
Это не твоя вина, Лёша. Ты не виноват. Ты никогда не был виноват.
Он ушёл наверх. В свою комнату. Лёг на кровать. Потолок. Трещина-молния.
Достал телефон. Написал Жене: «Нашёл что-нибудь?»
Ответ пришёл через минуту:
«Ищу. Пока – только та статья. Но, Лёш. Я нашёл кое-что другое. Не про детей. Про лес. Напишу завтра. Это… короче, напишу. Спи.»
Лёша положил телефон на грудь. Экраном вниз.
Закрыл глаза.
За окном – лес. За шторой с оленями. Чёрный, бездонный, живой.
Вой начался в двенадцать тридцать две ночи. Лёша знал время, потому что посмотрел на телефон.
Тот самый вой. Промежуточный. Неправильный. Не волчий, не собачий – детский. Теперь он слышал это ясно. Голоса. Тихие, множественные, переплетённые с воем, как нитки в канате. Голоса, которые говорили не слова – а его имя.
Лё-ша…
Лё-ша…
Он лежал и слушал. И часть его – маленькая, тёмная, одинокая часть, которую он прятал ото всех, – слушала не со страхом.
С интересом.
С чем-то, что было похоже на надежду.
И от этого ему стало страшнее всего.
Глава 4 «Иди к нам»
Суббота прошла как в тумане.
Лёша провёл её дома – в комнате, на кровати, глядя в потолок. Не спал, не читал, не смотрел в телефон. Лежал. Думал. Пытался не думать – и не мог.
Лица.
Они стояли перед глазами – закрой их, открой, отвернись к стене, уткнись в подушку – лица. Серая кожа, чёрные глаза, мелкие острые зубы. Бейджик: «Маша К., 3-й отряд». Шесть детей в собачьих костюмах, стоящих полукругом на пустыре, смотрящих на него.
Показалось, – говорил он себе. Утром. Днём. Вечером. Показалось, показалось, показалось. Слово стёрлось от повторения, потеряло смысл, стало набором звуков – по-ка-за-лось – пустым и бессильным.
Потому что он знал: не показалось. Знал так же твёрдо, как знал своё имя, как знал, что мать лежит на диване, как знал, что за окном – лес. Не показалось. Он видел. Видел правду – на одно мгновение, на один солнечный луч, – и правда была такой, от которой хотелось выть.
Женя написал днём. Длинное сообщение, сплошной текст, без знаков препинания, как поток сознания:
«лёш я всю ночь копал нашёл кое-что лагерь сосновый бор работал с 1975 по 2009 за это время пропали не только те шестеро ещё трое в разные годы 1987 мальчик 8 лет 1994 девочка 10 лет 2001 мальчик 12 лет всегда по одному и всегда в конце лета перед закрытием смены а потом в 2009 сразу шестеро как будто оно стало голоднее оно я написал ОНО я не знаю почему я так написал»
Лёша читал это сообщение четыре раза. Потом – пятый. Потом положил телефон экраном вниз и долго смотрел в потолок.
Оно. Оно стало голоднее.
Женя написал «оно» – и не знал, почему. Лёша знал. Он чувствовал – не разумом, не логикой, а тем самым первобытным инстинктом, который жил в позвоночнике, в животе, в тех частях тела, которые помнили пещеры и костры и тени за кругом света.
Оно было в лесу. Оно забирало детей. Оно одевало их в костюмы. Оно ходило ночью.
«ОНИ ХОДЯТ НОЧЬЮ» – нацарапанное в штукатурке, в туалете, ногтем или гвоздём. Бывшие жильцы знали. Они знали – и уехали. Или не уехали. Или не смогли.
Лёша закрыл глаза.
Хватит. Хватит об этом. Ты – четырнадцатилетний мальчик. Ты не герой ужастика. Ты не персонаж книги. Ты – обычный, нормальный, скучный подросток, у которого отец работает, а мать лежит на диване. Собаки – это собаки. Пропавшие дети – трагедия, а не мистика. Лес – это деревья. Точка.
Он провернулся на бок. Посмотрел в окно. Штора – задёрнута наполовину. За ней – лес. Стена. Стена, которая дышала. Стена, за которой что-то ждало.
Точка.
Точка не ставилась.
Он спустился к ужину. Сам приготовил – макароны, сосиски (ирония: сосиски), кетчуп. Мать сидела за столом – впервые за несколько дней не лежала, а сидела. Пила вино. Красное, дешёвое, из бутылки без этикетки, купленной в «Продуктах» у Валентины Степановны.