Вилл Рэй – Стая (страница 16)
Лёша поставил перед ней тарелку.
– Мам, будешь?
Мать посмотрела на макароны. На сосиски. На кетчуп. Как на оскорбление.
– Я не голодная.
– Ты не ела весь день.
– Я сказала – не голодная. – Она отпила вино. Большой глоток. На губах – бордовый след, как кровь. – И убери это. Я не собираюсь есть макароны с сосисками. Что я, студентка?
Лёша стоял. Тарелка в руках. Горячая. Пар поднимался, щекотал лицо.
Он хотел сказать: мам, я приготовил для тебя. Я старался. Я варил макароны двенадцать минут, как написано на пачке. Я порезал сосиски кружочками, потому что так красивее. Я выдавил кетчуп сердечком – нет, просто кляксой, но мне хотелось сердечком. Я хотел, чтобы ты поела. Чтобы мы поели вместе. За одним столом. Как семья. Как нормальная, обычная, скучная семья, которая ест макароны и разговаривает о ерунде.
Он не сказал.
– Ладно, – сказал он. Поставил тарелку обратно. Сел. Ел один.
Мать пила вино и смотрела в стену. На стене – пятно от влаги, похожее на лицо. Или на карту. Или на ничего.
Лёша ел и смотрел на мать.
Она красивая, – подумал он. И это было правдой. Наталья Молчанова была красивой женщиной – даже сейчас, в мятой футболке, с нечёсаными волосами, с бордовыми губами от вина. Высокие скулы. Тёмные глаза. Тонкие брови. Она была красивой – и это делало всё хуже. Потому что красивые люди должны быть добрыми – так говорят в сказках, так показывают в фильмах. Красивая мама – это мама, которая обнимает, целует, варит суп, читает на ночь. Красивая мама – это тепло.
Его красивая мама была льдом.
Когда она перестала? – думал Лёша. Была ли она когда-нибудь другой? Обнимала ли она меня, когда я был маленький? Пела ли колыбельные? Гладила ли по голове? Или она всегда была такой – далёкой, холодной, бутылка вина и стена с пятном?
Он не помнил. Не мог вспомнить ни одного объятия. Ни одного поцелуя на ночь. Ни одного «я люблю тебя». Может, они были – и он забыл. Может – не были.
Какая разница? Результат один: он сидит за столом, ест макароны, и мать – в метре от него – отсутствует. Физически – здесь. Во всех остальных смыслах – нет.
Отец – в кабинете. Дверь закрыта. За дверью – голос:
– Нет, Сергей, я же сказал, до понедельника! ДО ПОНЕДЕЛЬНИКА! Что значит «не успеем»? Значит, надо успеть!
Лёша помыл тарелку. Свою. Мамину – она не доела вино, бутылка осталась на столе, – он убрал бутылку в холодильник. Протёр стол. Выключил свет на кухне.
– Спокойной ночи, мам.
– Угу.
Он поднялся наверх.
Комната. Кровать. Потолок. Трещина.
Лёша лёг. Не раздеваясь – в джинсах, в футболке. Только кроссовки снял. Натянул одеяло.
Было девять вечера. За окном – темнота. Полная, абсолютная, деревенская темнота. Ни огней, ни фонарей, ни луны – небо затянуто облаками, как крышкой.
Тишина.
Дом дышал. Скрипел половицами – сам, без причины. Трубы гудели тонко, протяжно, как камертон. Где-то в стене – за обоями, за штукатуркой – шуршало. Мышь? Или что-то, что притворялось мышью?
Лёша закрыл глаза.
Спи, – сказал он себе. Просто спи. Завтра – воскресенье. Выходной. Можно пойти к Жене, или погулять с Аней и Костей, или просто лежать и ничего не делать. Просто – спи.
Он уснул.
Проснулся в 2:47.
Не от звука. Не от холода. Не от кошмара – он не видел снов в эту ночь. Проснулся от ощущения. От чувства, что кто-то стоит рядом. Не в комнате – за окном. За стеклом, за шторой, за тонкой границей между домом и тем, что снаружи. Кто-то стоит и смотрит.
Лёша лежал неподвижно. Одеяло – до подбородка. Глаза – открыты. Сердце – тук… тук… тук – медленно, ровно, громко. Так громко, что казалось – оно заполняет всю комнату, всё пространство, весь мир.
Не вставай, – сказал разум. Не подходи к окну. Не смотри. Что бы там ни было – не смотри. Закрой глаза. Притворись спящим. Утро придёт. Утро всегда приходит.
Но тело – тело, которое не слушало разум, которое жило по своим законам, по законам инстинкта, любопытства и чего-то третьего, чему Лёша не мог дать имя, – тело встало.
Он откинул одеяло. Сел. Ноги на полу – холодные доски, гвоздь (тот самый, торчащий) царапнул пятку. Встал. Три шага до окна.
Рука потянулась к шторе.
Не надо.
Пальцы сомкнулись на ткани.
Не надо.
Отдёрнул.
Луна.
Она прорвалась через облака – единственный разрыв в серой пелене, как дыра в потолке, – и залила мир белым, холодным, мертвецким светом. Деревья – чёрные силуэты на белом. Двор – серебристый. Пустырь – бледный, призрачный. И лес – стена тьмы, перед которой…
Стая.
Шесть силуэтов. На краю пустыря, между двором и лесом. Неподвижные. Как вырезанные из бумаги. Чёрные на белом – или белые на чёрном, Лёша не мог разобрать, потому что лунный свет делал всё плоским, как фотографию.
Они стояли и смотрели. На его окно. На него.
Лёша стоял у окна и смотрел на них. И мир сузился – до этого прямоугольника стекла, до этих шести фигур, до этой луны, которая светила, как прожектор в морге.
И тут – голоса.
Не снаружи. Внутри. В голове. В той части мозга, которая отвечает за мысли – но это были не его мысли. Чужие. Тихие. Множественные. Как шёпот толпы. Как хор, в котором каждый поёт свою партию, но все – об одном.
«Лёша…»
Он вздрогнул. Руки вцепились в подоконник.
«Иди к нам…»
Голос – детский. Девочка? Мальчик? Несколько голосов – переплетённых, как ветки, как корни, как нитки в ткани.
«Мы знаем, как тебе больно…»
Лёша зажал уши. Ладони – на ушах, пальцы – в волосах. Не помогло. Голоса шли не через уши. Они были внутри. В черепе. В мозгу. В костях.
«Мы тоже были одни…»
«Следуй за нами…»
«Тебе больше не будет холодно…»
«Мы – семья…»
«МЫ – СЕМЬЯ…»
Лёша стоял у окна. Руки дрожали. Сердце билось так, что он слышал его в ушах – бешеное, панический ритм, как барабан в горящем доме.
Но голоса… голоса были тёплыми. В них не было угрозы. Не было злобы. Не было того, чего он ждал – оскаленных зубов, рычания, «уходи или мы тебя сожрём». Нет. Голоса были… мягкими. Ласковыми. Как руки, которые гладят по голове. Как одеяло, которое натягивают до подбородка. Как слова, которых он ждал от матери всю жизнь и никогда не слышал.
«Иди к нам, Лёша…»
«Тебе не нужно больше быть одному…»