Вилл Рэй – Стая (страница 10)

Старые буквы. Глубокие. Давние. Бывшие жильцы? Или те, кто был до них?

Лёша лежал в кровати и думал об этих буквах.

Они ходят ночью.

Кто – они?

За окном – лес. За шторой с оленями. Чёрный, молчаливый, ждущий.

И тут – снова. Вой. Далёкий. Не волчий. Не собачий. Тот самый – промежуточный, неправильный, от которого волоски на руках встают дыбом.

Лёша лежал и слушал.

Вой поднимался – выше, тоньше, – и на самой верхней ноте, на самом пике, Лёша снова услышал голоса. Детские. Тихие. Как шёпот из-под воды.

Он не мог разобрать слов.

Но ему показалось – показалось, он был уверен, что показалось, – что голоса звали его.

По имени.

Он натянул одеяло до подбородка. Сжался. Закрыл глаза.

Это собаки. Просто бродячие собаки. В маленьких городах полно бродячих собак. Они воют по ночам. Это нормально. Это обычно. Это не для тебя. Не твоё имя. Никто тебя не зовёт.

Спи, Лёша. Спи.

Он заснул.

И ему приснился лес. Тёмный, глубокий, бесконечный. Он шёл по нему – один, без фонаря, босиком по мокрой земле. Шёл, потому что что-то вело его – не голос, не свет, а ощущение: там, впереди, за деревьями, за темнотой, есть что-то. Что-то, что ждёт. Что-то, что знает его имя. Что-то, что хочет, чтобы он пришёл.

Он шёл и шёл и шёл.

И проснулся.

Утро. Вторник. Второй день в школе.

На подушке – сосновая иголка. Одна. Зелёная, свежая, с капелькой смолы.

Окно было закрыто.

Глава 3 «Бездомные»

Прошла неделя.

Семь дней в Тихоозёрске – и Лёша начал привыкать. Не к городу – к городу привыкнуть невозможно, это как привыкнуть к зубной боли: ты не перестаёшь чувствовать, просто учишься жить с ней. Он привык к другому. К ритму. К расписанию выживания.

Утро: встать, одеться, спуститься, сделать бутерброд (мать не готовила завтрак, отец уже работал), выйти. Три квартала до школы – мимо заборов, мимо палисадников, мимо магазина «Продукты», где продавщица Валентина Степановна (он узнал её имя на третий день) смотрела на него из окна, как кошка на воробья. Мимо церкви. Мимо дома с синей крышей (чёрная кошка всё ещё сидела на крыльце, всё ещё смотрела не мигая). Мимо собак.

Собаки были всегда. Каждый день. Каждое утро. Две, три, иногда четыре – у обочины, у крыльца, у забора. Обычные дворняги: бурые, серые, пятнистые, грязные. Они сидели и смотрели. Не лаяли, не подходили. Просто – сидели и смотрели. И каждый раз Лёша проходил мимо и думал: почему они смотрят? Собаки так не делают. Собаки подходят, или убегают, или лают. Не сидят и не смотрят. Не так. Не на меня.

Но мысль была мимолётной. Утренней. Дневной свет растворял её, как сахар в чае.

Школа: уроки, коридоры, столовая. Лёша научился ходить правильно – не по центру коридора, а у стены, в тени, в потоке. Научился не встречаться взглядом с Волковым и его пятёркой. Научился слышать Данин смех за три поворота и сворачивать. Научился быть невидимым – тому, что умел с рождения, но здесь пришлось отточить до совершенства.

Его били ещё дважды за неделю.

Во вторник – Даня, один, в туалете. Толкнул к стене, забрал пятьдесят рублей. Быстро, деловито, без лишних слов. Как транзакция.

В четверг – Влад и Руслан, после физкультуры, в раздевалке. Влад держал, Руслан – молча, спокойно, без выражения на лице – ударил два раза. В живот. Лёша согнулся, и Руслан посмотрел на него – серыми, пустыми, мёрзлыми глазами – и ушёл. Без слов. Без объяснений. Ударил – и ушёл. Как будто выключил свет в комнате: зашёл, щёлкнул, вышел.

Лёша научился прятать синяки. Свитера с длинными рукавами. Футболка под свитером. Куртка поверх. Слои – как броня. Как стены. Снаружи – нормальный мальчик. Внутри – карта боли: фиолетовое на рёбрах, жёлто-зелёное на плече, розовое на запястье, где Руслан сжал слишком сильно.

Мать не замечала. Или замечала – и не спрашивала. Что хуже? Лёша не знал. Не хотел знать.

Отец не замечал. Потому что не видел. Потому что Лёша уходил утром, когда отец уже сидел за ноутбуком, и приходил вечером, когда отец ещё сидел за ноутбуком. Их пересечение – минута утром («утро» – «утро»), минута вечером («как дела?» – «нормально»). Две минуты в день. Сто двадцать секунд. Отец и сын – в одном доме, в одном городе, на одной планете – и между ними стена толще, чем стены этого дома.

Но были друзья.

Друзья. Лёша пробовал это слово на вкус – осторожно, как пробуют горячее, боясь обжечься. Друзья. Женя, Аня, Костя. Три человека, которые ждали его в столовой, которые шли с ним после школы, которые – и это было главное, это было важнее всего – видели его. Не смотрели сквозь, не обходили, не делали вид, что его нет. Видели. Замечали. Говорили с ним.

Женя – болтал без остановки. О фильмах, которые скачивал с торрентов (интернет в Тихоозёрске был медленный, как умирающий, и каждый фильм качался двое суток). О книгах – Женя читал много, хаотично, без системы: Стивен Кинг, потом учебник по квантовой физике, потом манга, потом Достоевский. Обо всём – с одинаковым пылом, с одинаковой скоростью, захлёбываясь словами, как будто боялся, что рот отберут.

– Ты «Оно» читал? – спросил он на третий день. – Кинг. «Оно». Клоун, канализация, дети?

– Читал, – сказал Лёша.

– Заметил? Маленький город. Зло, которое живёт под городом. Дети, которых никто не защищает. Взрослые, которые не замечают. Ничего не напоминает?

Он сказал это легко, как шутку. Но Лёша посмотрел на него – и увидел, что Женя не шутит. Под очками, под рыжей чёлкой, под бесконечным потоком слов – страх. Настоящий, взрослый, осознанный. Женя боялся. Не задир – хотя и их тоже. Чего-то большего. Чего-то, что он чувствовал, но не мог назвать.

Аня – молчала. Рисовала. Лёша привык к её молчанию, как привыкают к шуму дождя: оно было фоном, присутствием, постоянной величиной. Аня сидела рядом на уроках, шла рядом после школы, стояла рядом на переменах – и молчала. Но её молчание было не пустым. Оно было наполненным – мыслями, наблюдениями, чем-то, что она видела, но не говорила.

Её рисунки становились всё темнее.

Лёша замечал – каждый день, краем глаза, когда она открывала блокнот. Деревья. Всегда деревья. Но с каждым днём – всё детальнее, всё страшнее. Стволы перекручивались, ветки переплетались, корни вылезали из земли, как щупальца. И между деревьями – фигуры. Сначала – неясные, размытые, тени. Потом – чётче. Силуэты. Маленькие. На четвереньках.

Однажды – в среду, на алгебре – Лёша заглянул в её блокнот и увидел: дом. Их дом. Дом на краю города, с двумя окнами-глазами и дверью-ртом. А перед домом – фигуры. Шесть штук. Маленькие, тёмные, стоящие в ряд. Он не успел рассмотреть подробнее – Аня закрыла блокнот и посмотрела на него. Не сердито. Испуганно.

– Это просто рисунки, – сказала она.

– Я знаю, – сказал он.

Они оба знали, что врут.

Костя – был рядом. Тихий, маленький, верный. Он не говорил много – не умел, или разучился, или боялся. Но он был. Каждый день. На каждой перемене. После каждого урока. Как маленькая тень, которая шла за Лёшей – не позади, а рядом. Плечом к плечу. Его плечо доставало Лёше до локтя – вот какой он был маленький, – но он шёл рядом, и от этого Лёше было теплее.

Шрам на губе Кости заживал. Розовая полоска бледнела, стягивалась. Но в четверг – после того, как Даня Шестаков прошёл мимо и «случайно» толкнул Костю локтем в лицо – шрам лопнул. Кровь. Костя зажал рот рукой, посмотрел на ладонь – красное – и вытер о джинсы.

– Нормально, – сказал он. Привычно. Как прогноз погоды.

Лёша промолчал. Но внутри – что-то сжалось. Горячее, тёмное, злое.

Они не должны привыкать к этому. Никто не должен.

Но что он мог сделать? Что мог сделать четырнадцатилетний мальчик с тонкими руками и слабым подбородком против пятерых, старших, сильных, защищённых? Ничего. Только то, что он делал всегда: молчать, терпеть, быть невидимым.

Будь невидимым, Лёша.

Пятница. Седьмой день. Последний урок – биология.

Кабинет биологии находился на втором этаже, в конце коридора. Комната была светлее других – большие окна, южная сторона, – и пахла формалином и землёй. На подоконниках – горшки с растениями, засохшими наполовину (их поливали раз в неделю, по пятницам, когда вспоминали). На стенах – плакаты: строение клетки, скелет человека, пищевая цепочка (мышь → змея → ястреб → и так далее, до самого верха, до абстрактного «человека»). В углу – шкаф с банками, в банках – что-то плавало в мутной жидкости. Лёша старался не смотреть.

Учительница – Галина Сергеевна, шестьдесят лет, маленькая, сухая, с голосом, похожим на скрип двери, – стояла у доски и рассказывала. Тема урока была написана мелом: «СТАЙНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЖИВОТНЫХ».

Лёша сидел у окна. Рядом – Аня. Перед ними – Женя и Костя.

– Стая, – говорила Галина Сергеевна, водя указкой по плакату с волками, – это не просто группа животных. Это – единый организм. Каждый член стаи выполняет свою функцию. Альфа – вожак. Он принимает решения. Бета – второй по рангу, правая рука альфы. Омега – самый слабый, объект агрессии, мальчик для битья.

Женя обернулся к Лёше. Поднял брови. Ничего не напоминает?

Лёша чуть кивнул.

– Стайный инстинкт – один из самых мощных в природе, – продолжала Галина Сергеевна. – Он сильнее голода, сильнее страха, иногда – сильнее инстинкта самосохранения. Животное, отбившееся от стаи, испытывает сильнейший стресс. Одиночество для стайного животного – смерть. Не метафорическая – буквальная. Одинокий волк не выживает. Одинокая собака – не выживает. Те, кто отбивается от стаи – погибают.