Вилл Рэй – Стая (страница 8)

Лёша молчал. Внутри – тревога сжимала горло, как рука.

– Как зовут?

– Лёша.

Кирилл попробовал имя на вкус. Губы шевельнулись. «Лё-ша». Как будто решал: стоит ли запоминать? Стоит ли этот набор букв места в его памяти?

– Лёша. – Решил, что стоит. – Ты с ботанами сидел. В столовой.

Не вопрос. Утверждение. Как у Ани – только Аня утверждала мягко, а Кирилл – как ставил печать.

– Я просто… сел где свободно было.

– Свободно, – повторил Кирилл. Усмехнулся. Усмешка – одним углом рта, как трещина в стене. – У Тихомирова свободно, потому что никто не хочет рядом с ним сидеть. У Берёзкиной – потому что она психованная. А Дорохов – ну, Дорохов вообще недоразумение. И ты сел к ним. Значит, ты – что?

Тишина. Коридор вокруг них притих – люди замедлились, отошли, образовали пространство, как зрители вокруг ринга.

– Значит, ты тоже ботан, – заключил Кирилл. Повернулся к своим. Они стояли за ним полукругом – Даня, Влад, Руслан, Света. Четвёрка. Свита. – Ботаны размножаются.

Смех. Данин – хриплый, отрывистый. Светин – звонкий, серебряный. Влад загоготал – громко, бессмысленно, не поняв шутки, но уловив, что нужно смеяться. Руслан не засмеялся. Руслан смотрел на Лёшу своими мёрзлыми глазами и молчал.

Кирилл положил руку Лёше на плечо.

Рука была тяжёлой. Не просто рука – вес. Как мешок с песком. Она легла на плечо и давила. Вниз. Медленно, уверенно, неумолимо. Лёша почувствовал, как колени подгибаются – не от боли, а от давления, от силы, от того, что эта рука привыкла давить и делала это автоматически.

– Тут простые правила, Лёш, – сказал Кирилл. Голос – спокойный, почти дружелюбный. Самый страшный тон: дружелюбный. – Не лезь. Не отсвечивай. Живи тихо. И когда я говорю «подвинься» – ты подвигаешься. Когда я говорю «дай» – ты даёшь. Когда я говорю «заткнись» – ты затыкаешься. Понял?

Лёша кивнул.

Не потому что согласен. Не потому что сдался. А потому что их пятеро, и они старше, и они сильнее, и вокруг – двадцать человек, которые смотрят и молчат, потому что знают правила. Все знают правила. Правила простые: Волков – наверху. Все остальные – внизу. И если ты внизу – кивай.

Кирилл убрал руку. Похлопал Лёшу по щеке – легко, почти ласково, как хозяин хлопает собаку.

– Молодец. Умный мальчик.

Отошёл. Свита – за ним. Даня – последний – посмотрел на Лёшу через плечо. Прищурился. Улыбнулся. Улыбка – как лезвие.

Ушли.

Лёша стоял в коридоре. Люди потекли мимо – снова, как будто ничего не произошло, как будто река вернулась в русло. Кто-то задел его плечом. Кто-то обошёл. Никто не сказал: «Ты в порядке?»

Лёша стоял и думал:

Новый город. Новая школа. Те же люди. Те же правила.

Будь невидимым, Лёша.

Будь невидимым.

Уроки кончились в два.

Лёша вышел из школы последним. Специально ждал, пока коридоры опустеют, пока двор расчистится. Не хотел сталкиваться. Ни с кем.

Дождь кончился. Небо – серое, низкое, но без воды. Воздух – мокрый, холодный, с запахом палой листвы и чего-то ещё, далёкого, лесного. Лёша вышел на крыльцо, надел капюшон (привычка), огляделся.

Двор пустой. Лужи. Ржавые турники. Баскетбольная площадка – кольцо без сетки, как глазница без глаза.

Он спустился по ступенькам. Пошёл к воротам.

И остановился.

Потому что за углом школы – ждали.

Даня Шестаков прислонился к стене, жуя жвачку. Руки в карманах. Ноги скрещены. Расслабленная поза – фальшивая, как витрина. Под расслабленностью – пружина.

Рядом – Влад Пеньков. Стоял, как стоит шкаф – большой, квадратный, неподвижный. Руки – вдоль тела, красные кулаки.

Двое. Без Кирилла, без Светы, без Руслана. Не полная стая – передовой отряд.

Лёша увидел их и понял. Мгновенно. Желудок провалился. Ноги стали ватными. Адреналин ударил в кровь – горячей волной, от живота к затылку – и мир стал резким, чётким, как фотография в высоком разрешении.

Беги, – сказал инстинкт.

Куда? – ответил разум. За спиной – стена школы. Слева – забор. Справа – они. Впереди – они.

Даня оторвался от стены. Медленно. Как кот, увидевший мышь.

– Молчанов, – сказал он. Голос – лёгкий, весёлый, почти дружеский. – Подожди.

Лёша остановился. Не потому что хотел. Потому что ноги остановились сами.

– Нам Кирилл сказал – поздороваться. По-настоящему. Ну, чтоб ты точно понял, как тут всё устроено.

Даня подошёл. Близко. Запах жвачки – мятная, резкая. Глаза – карие, быстрые, весёлые. Весёлые. Ему было весело. Он наслаждался.

– Ничего личного, Молчанов. Просто – традиция.

Толчок.

Даня толкнул Лёшу в грудь – обеими руками, резко, коротко. Лёша отлетел назад, споткнулся о бордюр, упал. Рюкзак смягчил удар, но локоть – правый – врезался в асфальт. Боль – острая, яркая, белая.

Он лежал на спине и смотрел на небо. Серое. Низкое. Равнодушное.

Влад подошёл. Тень – огромная, квадратная – накрыла Лёшу.

Удар. Ногой. В бок, под рёбра. Не сильно – «для знакомства». Но рёбра хрустнули (или показалось?), и воздух вылетел из лёгких, и Лёша согнулся, как складной нож.

Ещё удар. Другой бок.

– Хватит, – сказал Даня. Не из жалости. Из расчёта. – Для первого раза хватит.

Влад остановился. Не сразу – через секунду. Машина без тормозов. Остановился, потому что сказали.

Даня присел на корточки рядом с Лёшей. Лёша лежал на боку, сжавшись, руки на рёбрах.

– Карманы, – сказал Даня.

Лёша не двигался.

– Карманы, Молчанов. Что есть – выкладывай.

Лёша – медленно, дрожащими руками – достал из кармана куртки мелочь. Сколько – он не считал. Не много. Горсть монет. Даня взял. Пересчитал. Сто тридцать рублей.

– Негусто. – Он встал. – Ладно. В следующий раз принеси больше. Бывай, Молчанов. И помни: ничего личного.

Они ушли. Влад – за Даней, как тень за предметом. Шаги – по мокрому асфальту, хлюп-хлюп-хлюп – удалились.

Тишина.

Лёша лежал на асфальте. На спине. Смотрел в небо. Бок болел. Локоть болел. Гордость… гордость не болела. Она давно атрофировалась, как мышца, которой не пользуются. Как отцовское умение быть отцом.

Дождь начался снова. Мелкий, тихий, осторожный – как будто небо извинялось. Капли падали на лицо Лёши – холодные, чистые, безразличные.

Он лежал и думал:

Вот так. Первый день. Новый город, новая школа, новые синяки. Старый я.

Ничего личного.