Вилл Рэй – Стая (страница 7)

Женя был худым, нескладным, из тех мальчишек, которые ещё не выросли в свои тела – руки слишком длинные, ноги слишком длинные, всё торчит и не помещается. Но при этом – быстрый. Быстрый в движениях, быстрый в словах, быстрый в мыслях. Он думал со скоростью, за которой язык не успевал, и поэтому говорил много, быстро и не всегда по делу. Но почти всегда – смешно.

Юмор был его бронёй. Его щитом, мечом и крепостными стенами. Его забирали, били, унижали – он отшучивался. Не потому что не было больно. Потому что если ты шутишь – значит, ты ещё стоишь. Значит, тебя не сломали.

Он посмотрел на Лёшу. Потом на Аню. Потом снова на Лёшу.

– Ааа, – сказал он. – Новенький. Слышал, слышал. Алексей из Нижнего. Читает книжки. Весь класс обсуждает – событие века.

– Женя, – сказала Аня.

– Что? Я приветствую человека. – Он повернулся к Лёше: – Садись. У нас тут VIP-зона. Лучшие места: рядом с мусорным ведром и подальше от Волкова. Два в одном. Как шампунь.

Лёша сел. Несмотря ни на что – губы дрогнули. Почти улыбка.

– Лёша, – сказал он.

– Женя. Тихомиров. Но можно просто Женя. Или «эй, ботан». Я откликаюсь на оба.

Костя Дорохов сидел напротив.

Тринадцать. Самый младший – на класс ниже, но ел в одну смену с восьмиклассниками. Маленький. Не просто «невысокий» – маленький. Метр пятьдесят, сорок кило, куртка на нём висела, как на вешалке. Лицо – детское, круглое, с большими тёмными глазами и россыпью веснушек. Он выглядел на одиннадцать, максимум – на двенадцать. В любом другом месте это вызвало бы умиление. Здесь – делало его мишенью.

Костя сидел тихо. Ел кашу. Не поднимал глаз.

На его губе – шрам. Лёша увидел его сразу: розовый, свежий, рассекающий нижнюю губу наискосок, от середины до уголка рта. Шрам был недельной давности – может, десятидневной. Ещё заживал.

– Костя, – сказал Женя, кивая на мальчика. – Наш младший. Он тихий. Не потому что нечего сказать – а потому что последний раз, когда он сказал Шестакову «хватит», Шестаков ему рассёк губу.

Костя поднял глаза. Посмотрел на Лёшу. В его взгляде не было жалости к себе – это удивило. Была… привычка. Привычка к боли, как к погоде. Идёт дождь – берёшь зонт. Шестаков бьёт – зажимаешь губу.

– Привет, – сказал Костя. Голос тихий, но ровный.

– Привет.

Лёша сел. Четверо за столом. Мусорное ведро – рядом, пахнет кислым.

– Итак, – сказал Женя, откидываясь на стуле (стул скрипнул, угрожая развалиться). – Экскурсия по экосистеме. Ты видел их? У окна?

– Пятерых?

– Пятерых. Волков и компания. Запомни их лица, имена и привычки. Это важнее, чем любой предмет в расписании.

Женя начал загибать пальцы:

– Кирилл Волков. Вожак. Сын местного олигарха. Не бьёт сам – у него для этого есть люди. Но если он посмотрит на тебя определённым образом – значит, ты в списке. Даня Шестаков – правая рука. Бьёт первым. Бьёт быстро. Бьёт больно. – Женя потрогал собственную скулу, как будто вспоминая. – Влад Пеньков – танк. Большой, тупой, без тормозов. Руслан Горохов – самый страшный. Тихий. Не кричит, не предупреждает. Просто делает. И Света Каримова – оператор. Снимает всё на камеру. Выкладывает в группу. У группы триста подписчиков – полшколы.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил Лёша.

– Потому что ты сел за наш стол. – Женя снял очки, протёр их краем свитера. Без очков его лицо было другим – беззащитным, мягким, детским. – А за нашим столом сидят те, на кого они охотятся. Мы – мясо, Лёша. Ботаны. Изгои. Те, кого можно толкнуть, ударить, унизить – и ничего не будет. Потому что отец Волкова владеет половиной города. Потому что директор молчит. Потому что все молчат.

Тишина.

– В этом городе два развлечения, – продолжил Женя. – Смотреть, как краска сохнет, и убегать от Волкова. Иногда совмещаю.

Костя чуть улыбнулся. Шрам на губе побелел от натяжения.

Аня молчала. Рисовала в блокноте – карандашом, быстро, не глядя на бумагу. Лёша скосил глаза: деревья. Опять деревья. Тёмные, переплетённые, с чем-то между стволами.

– Аня, – сказал Женя. – Скажи что-нибудь ободряющее новенькому.

Аня подняла голову. Посмотрела на Лёшу. Серые глаза – зимние, спокойные, как поверхность замёрзшего озера.

– Тут что-то не так с этим городом, – сказала она.

Пауза.

– Я просил ободряющее, – сказал Женя.

– Это ободряющее. Если с городом что-то не так – значит, дело не в нас. Значит, мы нормальные. Город – нет.

Женя открыл рот. Закрыл. Повернулся к Лёше:

– Вот такая у нас Аня. Она иногда говорит такие вещи, что хочется одновременно обнять её и спрятаться под стол.

Лёша посмотрел на Аню. Аня смотрела на него. Между ними – стол, подносы, каша, кисель, – но Лёша почувствовал что-то другое. Нить. Тонкую, невидимую, протянувшуюся от её зимних глаз к его – каким? Обычным? Карим? – к его глазам. Связь. Не дружба – ещё нет. Но обещание дружбы. Или предчувствие.

– Спасибо, – сказал Лёша. Не знал, за что. За стол. За место. За то, что его пустили.

– Не благодари, – сказал Женя. – Мы тут не из милосердия. Нам нужен четвёртый для «Монополии». Шутка. У нас нет «Монополии». У нас вообще ничего нет. Кроме друг друга.

Он сказал это легко, шутливо, с улыбкой – но Лёша услышал под шуткой правду. Твёрдую, горькую, настоящую. Кроме друг друга – ничего.

Костя тихо сказал:

– Добро пожаловать в клуб.

И показал шрам на губе.

После столовой – уроки. Математика, русский, история. Лёша сидел, записывал, отвечал, когда спрашивали, – на автопилоте, как робот, запрограммированный на выживание. Не выделяйся. Не ошибайся. Не привлекай внимания.

На истории – третий урок – он заметил кое-что.

Кабинет истории находился на первом этаже. Окна выходили на школьный двор. За двором – забор. За забором – пустырь. За пустырём – лес.

Лёша смотрел в окно (учитель рассказывал о Столыпинской реформе, голос монотонный, как жужжание мухи) и видел: школьный двор, мокрый от дождя, блестящий. Забор – металлический, ржавый. Пустырь – бурьян, грязь, лужи. И лес. Стена леса.

И больше ничего. Обычный пейзаж. Обычный вид из окна.

Но Лёша смотрел – и не мог оторваться. Что-то держало его взгляд. Что-то на пустыре, на самой границе леса, в тени деревьев.

Движение?

Нет. Не движение. Присутствие. Ощущение, что кто-то стоит. Там, на краю. И смотрит. На школу. На окна. На него.

Он прищурился. Дождь мешал, стекло мутное, расстояние – метров сто. Но что-то…

Звонок.

Лёша вздрогнул. Моргнул. Посмотрел снова – пустырь. Лес. Никого.

Показалось.

Он собрал вещи и вышел.

Перемена после третьего урока. Коридор. Толчея.

Лёша шёл к своему шкафчику (шкафчики – металлические, серые, с навесными замками; его – номер 47, на третьем этаже). Шёл по коридору, думая о том, что Аня рисует деревья, Женя шутит как дышит, а Костя молчит и терпит, и все трое – его, кажется, друзья. Первый день – и друзья. Это было… неожиданно. Тепло. Как молоко из чужого стакана с медведем.

Он не видел, кто загородил дорогу. Он шёл и думал – и вдруг перед ним была стена. Не бетонная. Человеческая. Грудь, плечи, перстень с черепом.

Кирилл Волков.

Лёша остановился. Поднял глаза. Вверх – потому что Кирилл был выше на двадцать сантиметров. Их разделяло тридцать сантиметров воздуха. Лёша чувствовал запах – одеколон (дешёвый, резкий, слишком много) и под ним – пот.

– О, – сказал Кирилл.

Голос. Низкий, медленный. Каждое слово – отдельно, с паузой, как будто он пережёвывал их, прежде чем выплюнуть.

– Новенький.