Вилл Рэй – Стая (страница 3)

Лёша лежал и думал.

О чём думает четырнадцатилетний мальчик, когда лежит один, в чужом доме, в чужом городе, голодный, и знает, что за стеной – мать, которой он не нужен, и отец, которого нет?

Он думал вот о чём:

Я невидимый.

Не в смысле – суперсила. В смысле – меня не видят. Для мамы я – раздражитель. Что-то, что мешает ей лежать. Для папы – помеха между звонками. Я не помню, когда мама последний раз обняла меня. Я пытаюсь вспомнить и не могу. Может, когда мне было пять. Или четыре. Или никогда. Может, мне это приснилось.

Стёпа не написал. Ни разу. Мы дружили три года. Рыбачили. Играли. Ночевали друг у друга. И – ни разу. Как будто я не существовал. Как будто я был – и перестал.

Мы переехали. Новый город. Новый дом. Но внутри – всё то же самое. Та же тишина. Тот же холод. Просто стены другие.

Иногда я думаю: если я исчезну – сколько пройдёт времени, прежде чем они заметят?

Час? День?

Неделю?

Он закрыл глаза.

Открыл.

Было темно. Он заснул – без одеяла, в одежде, в кроссовках, – и проснулся. Часы на телефоне показывали 23:47. Он проспал пять часов.

Живот свело от голода. Тупая, ноющая боль – как кулак, сжимающий внутренности.

Он встал. Спустился вниз. На кухне – темно. Он нашарил выключатель. Свет – жёлтый, тусклый, лампочка на сорок ватт – разогнал тени по углам.

Холодильник. Открыл. Кетчуп. Рядом – пакет молока (мать купила? отец? кто-то позаботился?). Молоко. Лёша взял. Посмотрел срок – ещё два дня. Налил в стакан (нашёл в шкафу, вымыл, стакан чужой, бывших жильцов, с рисунком – медведь). Выпил.

Молоко было холодным и сладким. Первое, что он съел в этом городе. Первое, что этот город дал ему.

Он сел за стол. Один. В чужой кухне, в чужом доме, в чужом городе. Одна лампочка. Один стакан. Один мальчик.

За окном – темнота. И лес. Лес стоял – чёрный, абсолютный, как стена мира, за которой ничего нет.

И тут Лёша услышал.

Звук пришёл издалека. Из леса. Из самой глубины, из-за стволов, из-за темноты.

Вой.

Не волчий. Лёша слышал волчий вой в документальных фильмах – протяжный, мелодичный, красивый даже. Это был не он.

И не собачий. Собачий вой – тоскливый, одинокий, знакомый каждому, кто жил рядом с дворнягами.

Этот звук был между. Между волчьим и собачьим. Между животным и человеческим. В нём было что-то, от чего по спине побежали мурашки – не метафора, реально побежали, Лёша почувствовал, как волоски на руках встают дыбом.

Вой длился три секунды. Может, четыре. Потом – оборвался. Не затих – оборвался. Как будто кто-то закрыл дверь.

Тишина.

Лёша сидел за столом, стакан в руке, и смотрел в окно.

Собаки, – сказал он себе. Бродячие собаки. Их тут полно. Обычное дело.

Но руки были мокрые. И сердце билось быстрее.

Он прислушался. Минуту. Две.

Тишина. Только ветер. Только дом скрипит – сам по себе, без причины, как будто ворочается во сне.

Лёша помыл стакан. Выключил свет. Пошёл наверх.

На лестнице – между первым и вторым этажом – остановился. Посмотрел вниз. Гостиная. Диван. Телевизор выключен. Мать лежит – в той же позе, в той же одежде. Спит? Не спит? Телефон выпал из руки, лежит на полу, экраном вверх. На экране – заставка: пальмы, пляж, бирюзовое море. Мечта. Или издевательство.

Лёша посмотрел на мать.

Если бы она проснулась сейчас и сказала: «Лёш, ты голодный? Давай я что-нибудь приготовлю», – я бы простил ей всё. Всё. За одно это.

Она не проснулась.

Он поднялся в комнату. Лёг. Натянул одеяло. Закрыл глаза.

Вой не повторился.

Но Лёша долго не мог заснуть. Лежал и слушал тишину. И ему казалось – казалось, он знал, что казалось, но не мог отделаться от ощущения, – что за окном, за шторой с оленями, в темноте, среди деревьев, что-то стоит и ждёт.

Терпеливо.

Как будто у него – у этого – времени сколько угодно.

Как будто оно ждало его давно.

Утро.

Серое. Мокрое. Ноябрьское утро маленького города, в котором ничего не происходит и никогда не происходило.

Лёша проснулся от холода – батареи едва тёплые, окно старое, щели заклеены малярным скотчем (бывшие жильцы), но холод всё равно просачивался. Он лежал под одеялом, свернувшись, и смотрел на полоску света между шторами.

За шторой – лес. Он знал, что лес там. Чувствовал его. Как соседа за стеной, которого не видишь, но слышишь.

Он встал. Отдёрнул штору.

Утренний лес выглядел иначе. Не страшно – печально. Деревья стояли в тумане, стволы блестели от влаги, ветки свисали, как мокрые руки. Серое небо лежало на верхушках, как крышка. Ни птиц. Лёша прислушался – ни одной птицы. Ни карканья, ни чириканья. Тишина.

Здесь даже птицы не хотят жить, – подумал он.

Спустился вниз. Кухня. Отец – уже за столом, ноутбук, кофе, телефон. Святая троица Игоря Молчанова.

– Утро, – сказал отец, не поднимая глаз.

– Утро.

– Там хлеб. Я вчера вечером сходил.

На столе – полбатона белого и пачка масла. Лёша сделал бутерброд. Намазал масло. Откусил. Хлеб мягкий, свежий. Масло – солёное. Вкусно. Просто и вкусно. Первый завтрак в новой жизни.

– Пап.

– Что?

– А тут есть что-нибудь… ну, интересное?

Отец поднял глаза. Посмотрел на Лёшу. Лёша увидел: глаза красные, вокруг – тёмные круги. Не спал. Работал.

– Что? А, да. Наверное. Погуляй сегодня, осмотрись. Город маленький, не заблудишься.

– Пап, мы только приехали. Может, вместе?..

– Лёш. – Отец потёр глаза. – Я из-за этой работы нас сюда и перевёз. У нас запуск в понедельник. Мне нужно… Мне нужно всё это разгрести. Потом – обещаю. Потом.

Потом. Лёшино любимое слово. Вернее – нелюбимое. Потом – это никогда. Потом – это «отстань красиво». Потом – это «я не хочу, но не могу сказать прямо».

– Ладно, – сказал Лёша.

Доел бутерброд. Запил молоком.