Вилл Рэй – Стая (страница 5)

Хищник или добыча?

Он знал эту игру. Каждая школа играет в неё. Каждый класс – маленькое государство со своей иерархией, своими законами, своими королями и рабами. И каждый новенький – это тест. Его бросают в воду и смотрят: поплывёт или утонет?

Лёша обычно тонул.

Он встал. Подошёл к зеркалу на дверце шкафа (зеркало мутное, с тёмным пятном в углу, похожим на синяк). Посмотрел на себя.

Четырнадцать лет. Худой – не стройный, а именно худой, как будто мясо забыли нарастить на кости. Плечи узкие. Руки тонкие, с выступающими венами на запястьях. Лицо – обычное, ничем не примечательное: карие глаза, тёмные волосы (слишком длинные, давно не стригся, чёлка лезет в глаза), нос прямой, губы тонкие. Подбородок – слабый. Он ненавидел свой подбородок. Подбородок должен быть квадратным, тяжёлым, волевым – как у героев фильмов. У Лёши подбородок был маленьким и мягким, как у ребёнка.

Он был похож на мальчика, которого можно толкнуть. На мальчика, который не ответит. Зеркало не врало.

Оделся. Джинсы, свитер (серый, растянутый на локтях), куртка (синяя, на замке сломан бегунок, приходится застёгивать на кнопки). Кроссовки – чёрные, старые, подошва стёрта до гладкости.

Спустился вниз.

Кухня. Отец – за столом, ноутбук, кофе, телефон. Троица. Святая, нерушимая, вечная.

– Утро, – сказал отец.

– Утро.

– Сегодня первый день?

– Да.

– Ну, давай. Удачи. – Отец поднял глаз от экрана. На полсекунды. Лёша успел увидеть: красные белки, тёмные круги. Не спал опять. – Если что – звони.

Если что – звони. Лёша почти усмехнулся. Отец всегда так говорил. «Если что – звони». Лёша однажды позвонил – в шестом классе, когда трое старшеклассников прижали его к стене и забрали рюкзак. Отец ответил с третьего гудка: «Лёш, я на совещании, перезвоню». Не перезвонил. Лёша нашёл рюкзак в мусорке через два часа. Тетрадки были мокрые. Он высушил их феном и никому не рассказал.

– Ладно, – сказал Лёша. – Пока.

Мать не вышла.

Лёша заглянул в гостиную. Мать лежала на диване. Лицом к спинке. Укрылась пледом. На журнальном столике – пустая чашка (кофе?) и таблетка на салфетке (от мигрени? от жизни?).

– Мам, я в школу.

– Угу. – Голос приглушённый, как из-под воды. Она не повернулась.

Угу.

Лёша постоял. Три секунды. Как всегда – три секунды, в течение которых он ждал. Не слов – жеста. Может, она повернётся. Может, скажет «удачи». Может, посмотрит. Просто посмотрит. Этого хватило бы. Ему хватило бы так мало.

Раз.

Два.

Три.

Она не повернулась.

Он закрыл дверь. Надел кроссовки. Вышел.

Дождь хлестал по лицу, как пощёчина. Лёша шёл по улице – единственный человек на улице, кажется, единственный человек в городе, – и думал о том, что дождь хотя бы честный. Дождь не притворяется. Не делает вид, что ему не всё равно. Просто льёт – мокро, холодно, без разбора. Честнее мамы.

Хватит, – оборвал он себя. Хватит про маму. Она такая, какая есть. Ты знаешь это давно. Хватит надеяться.

Три квартала до школы. Мимо покосившихся заборов, мимо палисадников с мёртвыми астрами, мимо магазина «Продукты» (открыт, внутри горит свет, женщина за прилавком смотрит в окно). Мимо церкви (закрыта, не воскресенье). Мимо дома с синей крышей, у которого на крыльце сидела кошка – мокрая, чёрная, смотрела на Лёшу не мигая, как маленький сфинкс.

И мимо собак.

Опять собаки. Две штуки – у обочины, под навесом остановки (автобус, похоже, ходил тут раз в сутки, если вообще ходил). Сидели. Смотрели на него. Не лаяли. Не шевелились. Просто – сидели и смотрели.

Лёша ускорил шаг. Не потому что боялся. Потому что…

Потому что.

Школа номер один города Тихоозёрска выглядела так, будто её построили не для детей, а для хранения детей. Как склад. Серый бетон, прямоугольные окна, плоская крыша. Никаких архитектурных излишеств, никаких попыток сделать здание хоть немного дружелюбным. Чистый функционал. Стены есть? Есть. Крыша есть? Есть. Всё, работайте.

У входа – козырёк, под козырьком – толпа. Ученики. Стояли, курили (старшие), толкались (средние), жались к стенам (младшие). Гул голосов, смех, крики. Обычное школьное утро, ничем не отличающееся от любого другого школьного утра в любой другой школе страны. Но для Лёши – чужое. Всё чужое. Лица, голоса, куртки, рюкзаки. Он никого не знал. Его никто не знал.

Он вошёл.

Вестибюль. Длинный, узкий, с жёлтым линолеумом, вытертым до серости в тех местах, где больше ходят. Люминесцентные лампы – некоторые мигали, бросая нервный, дрожащий свет, от которого хотелось щуриться. Запах – школьный, универсальный, одинаковый от Калининграда до Владивостока: мел, линолеум, столовская еда и что-то неопределённое, химическое, похожее на хлорку.

На стене – стенд: «НАШИ ВЫПУСКНИКИ». Фотографии – рядами, от шестидесятых до десятых. Чёрно-белые сменялись цветными, лица менялись, причёски менялись, но выражение глаз – одинаковое: «Отпустите меня отсюда». Некоторые фотографии выцвели. Не просто побледнели – выцвели до белых пятен. Лица стёрлись. Глаза, носы, рты – всё смазалось, растворилось, осталось только светлое пятно в рамке. Человек был – и нет его. Имя под фотографией есть, а лица – нет.

Лёша задержал взгляд на одной такой фотографии. Рамка, табличка: «Кривцова Мария А., выпуск 2009 г.» Но вместо лица – белое пятно. Как будто кто-то вырезал лицо из фотографии. Или как будто лицо ушло. Само.

Он поёжился. Пошёл дальше.

Канцелярия. Секретарша – женщина лет пятидесяти, с химической завивкой и очками на цепочке, – посмотрела на него поверх очков.

– Молчанов?

– Да.

– Восьмой «Б». Второй этаж, направо, третья дверь. Классный руководитель – Елена Витальевна. Она знает.

Всё. Никаких «добро пожаловать». Никаких «тебе понравится». Протокол выполнен, следующий.

Лёша поднялся на второй этаж. Коридор – длинный, бесконечный, как кишка. Двери – одинаковые, пронумерованные. Стены – бледно-зелёные (кто решил, что бледно-зелёный – подходящий цвет для школьных стен? Почему не весёлый? Почему не яркий? Почему всегда – этот мертвецкий бледно-зелёный?).

И люди.

Они шли мимо него, обтекая, как вода обтекает камень. Кто-то посмотрел – быстро, мельком, как смотрят на рекламный щит: отметили, забыли. Кто-то не посмотрел вообще. Две девочки (ровесницы? старше?) шептались, глядя на него, потом засмеялись. Может, не над ним. Может, над ним.

Лёша шёл по коридору и чувствовал себя голым.

Вот что значит быть новеньким в маленьком городе. В большом городе новеньких не замечают – слишком много людей, слишком много движения. В маленьком – ты событие. Ты – иное тело в организме, и организм немедленно реагирует: антитела, лейкоциты, щупальца – тянутся к тебе, ощупывают, анализируют. Свой? Чужой? Опасный? Безопасный?

Добыча?

Третья дверь. Табличка: «8Б». Лёша остановился. Вдохнул. Выдохнул. Взялся за ручку.

Открыл.

Класс замер.

Не сразу – не по команде, не одновременно. Но постепенно, как волна: сначала те, кто сидел ближе к двери, подняли головы. Потом – следующий ряд. Потом – дальний. Через три секунды двадцать четыре пары глаз смотрели на Лёшу Молчанова.

Он стоял в дверях.

Они смотрели на него.

Учительница – Елена Витальевна, маленькая, округлая, в очках и кофте с котиками – подошла. Улыбнулась. Улыбка была дежурной, профессиональной, но не злой. Просто – усталой. Улыбка человека, который улыбается, потому что так положено.

– А, Алексей! Заходи, заходи. – Она повернулась к классу. – Ребята, у нас новенький. Познакомьтесь – Алексей Молчанов. Переехал из Нижнего Новгорода.

Тишина.

Двадцать четыре лица. Лёша попытался прочитать их и не смог. Слишком много. Слишком быстро. Отдельные фрагменты: парень у окна – крупный, бритый, смотрит не мигая. Девочка в первом ряду – рыжая, веснушки, опустила глаза. Мальчик в очках – последняя парта, ряд у стены – чуть заметно кивнул. Или показалось.

– Расскажи нам что-нибудь о себе, – сказала Елена Витальевна.

Что рассказать? – подумал Лёша. Что мне четырнадцать и у меня нет друзей? Что моя мать думает обо мне как о мебели? Что я слышу по ночам вой из леса и мне кажется, что в нём – голоса? Что я? Что мне рассказать? Что я – никто?

– Я… Лёша. Из Нижнего. Мы переехали, потому что у отца тут работа. – Пауза. – Всё, наверное.