Вилл Рэй – Стая (страница 4)

Пошёл гулять.

Тихоозёрск при свете дня был не страшным. Просто грустным. Как старая собака, которая лежит у двери и ждёт хозяина, который не придёт.

Лёша шёл по центральной улице. Руки в карманах, капюшон на голове (моросил дождь – мелкий, назойливый, как комары). Смотрел по сторонам.

Церковь – старая, каменная, побелка облупилась, купол позеленел от времени. Ворота – открыты, но внутри – темно. Никого. На стене – табличка: «Храм Покрова Пресвятой Богородицы. Построен в 1847 году». Рядом с табличкой – объявление, написанное от руки: «Воскресная служба в 9:00. Приходите». Буквы – аккуратные, старческие. Кто-то ещё приходит. Кто-то ещё верит.

Школа – в трёх кварталах от дома. Лёша дошёл до неё, постоял у забора. Серое трёхэтажное здание, советская архитектура – прямоугольное, функциональное, без единой попытки красоты. Окна – большие, многие с трещинами. Двор – асфальт, турники, баскетбольная площадка с ржавыми кольцами без сеток. У входа – стенд: «Школа №1 г. Тихоозёрска. Основана в 1962 году». Единственная школа в городе. Завтра он пойдёт сюда.

Завтра, – подумал Лёша. Новая школа. Новые люди. Новые стены. Старый я.

Он постоял ещё минуту. Посмотрел на школьный двор. Пусто – суббота. Но он уже представлял: как он входит в класс. Как все поворачиваются. Как учитель говорит: «У нас новенький. Познакомьтесь – Алексей Молчанов». Как тишина. Как взгляды – оценивающие, равнодушные, насмешливые. Как он стоит перед ними, и каждый решает: свой или чужой? Добыча или нет?

Он знал, как это работает. Он переходил в новую школу не первый раз.

Он пошёл дальше.

Озеро – то самое, Тихое, давшее название городу – было за окраиной, в пятнадцати минутах ходьбы. Лёша дошёл до него.

Озеро оправдывало имя. Тихое – это мягко сказано. Мёртвое – точнее. Вода – серая, неподвижная, как ртуть. Ни ряби, ни волн, ни отражений. Берега – заросшие камышом, пожелтевшим, сухим, шуршащим на ветру. На дальнем берегу – лес. Везде – лес. Куда ни посмотри – лес. Город был островком посреди леса, маленьким, хрупким, временным.

Лёша стоял на берегу и думал: что я здесь делаю? Почему я здесь? Потому что у отца тут работа. Вот и вся причина. Не «мы переехали, чтобы быть вместе». Не «мы начинаем новую жизнь». Просто – у отца контракт с местным предприятием. Логистика. Поставки. Таблицы. Строка сорок семь.

Я здесь из-за строки сорок семь.

Он поднял камень. Плоский, гладкий. Бросил по воде. Камень не подпрыгнул – утонул сразу. Вода приняла его без звука. Как будто ждала.

Лёша пошёл домой.

По дороге – мимо домов, мимо заборов, мимо пустых дворов – он снова увидел собак.

Три штуки. Те же? Другие? Он не мог сказать – дворняга есть дворняга. Бурая, чёрная, пятнистая. Сидели у обочины, смотрели на него.

Просто смотрели.

Не лаяли. Не подходили. Не убегали. Сидели и смотрели. Три пары глаз.

Лёша прошёл мимо. Оглянулся.

Собаки сидели на том же месте. Смотрели ему вслед.

Обычные дворняги, – сказал он себе. Просто собаки.

Но шаг – непроизвольно – ускорил.

Вечер. Второй в Тихоозёрске.

Мать приготовила ужин. То есть – разогрела купленные отцом пельмени. Молча. Поставила тарелку перед Лёшей, тарелку перед собой. Ела, глядя в телефон. Лёша ел, глядя в стол.

Отец не вышел из кабинета.

– Мам, – сказал Лёша.

– Что?

– Я завтра… то есть в понедельник… иду в школу.

– Угу.

– Ты… пойдёшь со мной? В первый день?

Мать подняла глаза. Посмотрела на него. В её взгляде не было злости, не было раздражения, – хуже. В нём было ничего. Пустота. Как окна этого дома – мутные, ничего не отражающие.

– Зачем? Ты большой мальчик. Дойдёшь сам.

– Обычно родители…

– Я не обычный родитель, Лёша. – Она вернулась к телефону. – И школа в трёх кварталах. Не потеряешься.

Лёша доел пельмени. Помыл тарелку. Свою и мамину. Мать ушла на диван.

Он поднялся к себе.

Лёг. Одеяло. Потолок. Трещина-молния.

Тишина.

И снова – далёкий, еле слышный – вой.

Тот самый. Из леса. Не волчий, не собачий. Промежуточный. Неправильный.

Лёша лежал и слушал.

В этот раз вой длился дольше. Пять секунд. Семь. Десять. Он поднимался, как волна – всё выше, всё тоньше, – и на самой верхней точке, на самой пронзительной ноте, Лёше показалось, что он слышит в нём слова.

Не слова. Голоса. Детские.

Он сел на кровати. Прислушался. Напряг слух до звона в ушах.

Вой оборвался.

Тишина.

Показалось, – сказал он себе. Голоса. Детские. В вое собак. Ты устал. Ты голодный. Ты в новом месте. Нервы. Показалось.

Он лёг.

Закрыл глаза.

Не показалось.

Где-то в глубине сознания – там, где честность прячется от самообмана, – он знал: не показалось. Но признать это – значит признать, что с этим городом, с этим лесом, с этими собаками что-то не так. А он только приехал. И ему четырнадцать. И он один.

Он натянул одеяло до подбородка.

За окном, за шторой с оленями, чёрный лес стоял и молчал.

Но молчание его было не пустым.

Оно было наполненным.

Как вдох перед криком.

Глава 2 «Мясо для волков»

Понедельник начался с дождя.

Не с того лёгкого, моросящего дождя, который шёл в субботу, – а с настоящего, тяжёлого, ноябрьского ливня, который бил по крыше так, будто кто-то сверху швырял горстями гравий. Лёша проснулся от этого звука – от грохота воды по старому шиферу – и несколько секунд не мог понять, где он. Потолок не тот. Стены не те. Запах не тот – не его комната, не его дом, не его жизнь.

Потом вспомнил. Тихоозёрск. Новый дом. Старая тишина.

Школа, – подумал он, и желудок сжался.

Он лежал и смотрел в потолок – трещина-молния, знакомая уже, почти родная, – и чувствовал, как внутри нарастает то самое ощущение, которое он ненавидел больше всего на свете. Не страх – страх можно пережить, страх проходит. Это было другое. Тревога. Тягучая, вязкая, как смола, – она заливала грудную клетку, мешала дышать, мешала думать. Тревога нового дня, нового класса, новых лиц, которые будут его разглядывать, оценивать, сортировать.

Свой или чужой?

Сильный или слабый?