Вилл Рэй – Стая (страница 2)

Лёша остался в машине. Один. Сидел и смотрел на дом.

Дом смотрел на него.

Два мутных окна второго этажа – как глаза. Дверь – как рот. Крыльцо – как нижняя челюсть. Дом, похожий на лицо. Лицо, похожее на дом.

Привет, – подумал Лёша. Я – твой новый жилец. Рад знакомству. Нет, не рад. Но выбора нет.

Он вышел.

Воздух был другим. Не городским – без выхлопа, без асфальта, без того электрического привкуса, который есть в любом большом городе. Здесь воздух пах лесом. Хвоей. Мокрой землёй. И чем-то ещё – сладковатым, тяжёлым, как будто где-то рядом гнили яблоки. Или что-то другое.

Лёша поёжился. Ветер – холодный, ноябрьский – забрался под куртку. Он посмотрел на лес. Лес стоял в ста метрах от дома. Чёрный, плотный, неподвижный. Ни одна ветка не шевелилась, хотя ветер дул. Как будто деревья стояли против ветра. Как будто им было всё равно.

– Лёша, бери коробки! – крикнул отец от багажника.

Лёша пошёл.

Внутри дом пах по-другому. Старая штукатурка – меловой, пыльный запах, от которого хотелось чихать. Мышиный помёт – мелкий, сухой, рассыпанный по углам, как маковое зерно. И что-то ещё, снизу, из подвала – сладковатое, тяжёлое, как дыхание чего-то спящего.

Лёша стоял в прихожей, держа коробку с надписью «ЛЁША – КОМНАТА», и осматривался.

Прихожая – узкая, тёмная, с вешалкой, на которой ещё висело чьё-то пальто. Старое, серое, моль проела дыры. Кто-то жил здесь до них и оставил пальто. Не забрал. Или не смог.

Кухня – маленькая, с газовой плитой (Лёша привык к электрической), холодильником «Бирюса» (он думал, такие уже не делают), столом на трёх ножках и одном кирпиче. Окно выходило на задний двор – покосившийся сарай, бельевые верёвки, за ними – лес.

Гостиная – просторнее, чем ожидалось. Диван (оставлен прошлыми жильцами, обивка в цветочек, вытертая до белизны в местах, где сидели). Телевизор (их, привезли). Ковёр на полу – круглый, с узором, похожим на глаз.

Мать вошла в гостиную, посмотрела на диван, легла. Достала телефон.

Она ещё не разувалась.

– Наташ, помоги с коробками, – сказал отец из прихожей.

– Я устала с дороги, – ответила мать, не поднимая глаз от экрана. – У меня мигрень.

Отец промолчал. Взял следующую коробку.

Лёша поднялся на второй этаж. Лестница скрипела – каждая ступенька, без исключения, – как будто дом жаловался на то, что по нему ходят. Наверху – коридор, три двери. Спальня родителей (большая), кабинет отца (маленькая), и комната Лёши.

Он открыл дверь.

Комната была небольшой – метров двенадцать. Стены – обои в полоску, бледно-жёлтые и бледно-зелёные, кое-где отклеились, свисали лоскутами. Потолок – белый, с трещиной по диагонали, похожей на молнию. Пол – доски, тёмные от времени, одна – с гвоздём, торчащим на полсантиметра (Лёша сразу наступил, чертыхнулся).

Кровать. Старая, железная, с панцирной сеткой. Матрас – новый (отец купил, единственное, что купил специально для Лёши). Стол у окна. Стул.

Окно.

Лёша подошёл к окну и посмотрел.

Лес.

Окно выходило прямо на лес. Не на задний двор, не на улицу – на лес. Деревья стояли так близко, что казалось – протяни руку из окна, и дотронешься до ветки. Ели, сосны, берёзы – все вперемешку, все тёмные, все неподвижные. Между стволами – темнота. Плотная, вязкая, как чернила. Даже сейчас, днём, в три часа дня, в лесу было темно.

Лёша стоял у окна и смотрел.

Лес стоял и смотрел на Лёшу.

Это будет мой вид из окна, – подумал он. Каждое утро. Каждый вечер. Деревья и темнота.

Он задёрнул штору (старую, пыльную, с рисунком – олени в лесу, иронично) и начал распаковывать коробку.

Вечер наступил быстро. В маленьких городах вечер всегда наступает быстро – как будто солнце торопится уйти, как будто ему не хочется здесь оставаться.

К шести часам за окном было темно. По-настоящему, по-деревенски темно – без фонарей (ближайший – на центральной улице, в полукилометре), без света из соседних окон (ближайший сосед – через три дома), без отсветов города на небе. Просто – темнота. Чёрная, глухая, непроницаемая.

Лёша закончил разбирать вещи. Книги – на стол (полки нет). Одежда – в шкаф (скрипучий, с запахом нафталина). Ноутбук – на стол (интернет? надо спросить отца). Фотография – одна, маленькая, в рамке. Лёша с другом. Стёпой. Два лета назад. Они на речке, загорелые, смеющиеся. Стёпа показывает рыбу, которую поймал – мелкую, с палец.

Стёпа. Единственный друг. Был.

Лёша поставил фото на стол. Экраном к стене. Не потому что не хотел видеть. А потому что Стёпа не написал ему ни разу с тех пор, как Лёша сказал, что уезжает. Ни разу. Как будто Лёша уже умер.

Может, и умер, – подумал он.

Он спустился вниз. На кухню. Открыл холодильник.

Пусто. Не «мало» – пусто. Жёлтый свет лампочки освещал белые стенки и одинокую бутылку кетчупа, переехавшую с ними из Нижнего. Кетчуп – единственное, что связывало его с прошлой жизнью.

Он закрыл холодильник. Постоял.

Пошёл в гостиную.

Мать лежала на диване. В той же позе. В той же одежде. Она переместилась из машины на диван – горизонтально, как бревно по реке, – и, казалось, не заметила разницы. Телевизор работал – какое-то шоу, смех, аплодисменты. Экран телефона отражался в её зрачках – холодный голубой свет.

– Мам.

Она не подняла глаз.

– Мам, а мы будем ужинать?

– Господи, Лёша. – Голос – ровный, с ноткой раздражения, которое было не реакцией на вопрос, а её постоянным состоянием. – Мы только приехали. Ты что, сам не можешь бутерброд сделать?

– У нас хлеба нет. Вообще ничего нет. Холодильник пустой.

– Ну значит завтра купим. Что ты ко мне пристал? Я устала. У меня мигрень. С дороги. Иди к себе.

Лёша стоял в дверном проёме. Смотрел на мать. На её руку с телефоном – ногти накрашены, бордовые, один сколот. На её лицо – красивое когда-то, до сих пор – но с морщинами вокруг рта, морщинами от вечного поджатия губ, от вечного «отстань».

Он хотел сказать: мам, мне четырнадцать, я хочу есть, мы ехали пять часов, ты не повернулась ко мне ни разу, ты не спросила, как я, ты не спросила, страшно ли мне в новом городе, одиноко ли мне, ты не спросила ничего, потому что тебе всё равно, тебе всегда было всё равно, и мне иногда кажется, что ты меня ненавидишь, не по-настоящему ненавидишь, а так – тихо, повседневно, как ненавидят будильник, который звонит каждое утро.

Он не сказал. Открыл рот. Закрыл. Как рыба.

Ушёл.

Кабинет отца. Дверь закрыта. Из-за двери – голос. Громкий, раздражённый.

– Нет, Сергей, это неприемлемо! Я сказал к пятнице! К ПЯТНИЦЕ! Мне плевать, что у Виталия отпуск, у нас запуск! ЗАПУСК, Сергей!

Лёша поднял руку, чтобы постучать.

Задержал.

– …и передай Макарову, что если он ещё раз сорвёт сроки, я его лично…

Лёша опустил руку.

Постоял.

Ушёл.

В свою комнату. На второй этаж. По скрипучей лестнице. Каждая ступенька – жалоба. Каждая ступенька – скрип-скрип-скрип – как голос дома: уходи, уходи, уходи.

Он зашёл в комнату. Закрыл дверь. Лёг на кровать. Панцирная сетка прогнулась под ним, заскрипела, обняла его тело, как гамак. Потолок – белый, с трещиной-молнией.

Тихо.

Господи, как тихо.

Не городская тишина – та всегда неполная, всегда с шумом машин за окном, с гулом труб, с басами из соседской квартиры. Здесь – тишина. Настоящая. Абсолютная. Такая, от которой начинает звенеть в ушах. Такая, в которой слышно собственное сердце. Тук. Тук. Тук.