Виктория Ветрова – Выкрутасы (страница 5)

Голубые конверты жгли мне руки, но я не выпускал их, дав себе зарок, что завтра же утром, перед школой сбегаю на почту и оправлю их с пометкой «срочно», чтобы эти загадочные «Уильям» и «Томас» получили причитающиеся им объяснения в любви, даже, несмотря на то, что тот момент мое собственное сердце было безвозвратно разбито. Всхлипывая и размазывая по лицу слезы, я неприкаянно шатался по бару не в силах, ни остановиться, ни сесть, и только когда мои слезы кончились, небо над Нью-Йорком разродилось новым потоком скорби.

Пошел дождь. Снова дождь. Опять дождь. Он клокотал и бурлил где-то над моей головой, за пределами моего укрытия, и я внимал ему всеми своими нутром и слухом, будто голосу любимой женщины и рыдал вместе с ним, правда уже не вслух, а про себя. Встав в свою обычную позу на привычное место у окна, я поднял жалюзи и стал смотреть в ночь на мокрую дорогу и квакающие лужи, по которым босиком, держа в руках туфли со сломанным каблуком и потряхивая мокрой чернобурой лисой, теперь похожей скорее на драную кошку, за минуту до моего появления в баре, ушла моя дорогая и волшебная королева Вселенной. Так похожая на мою маму. Так похожая на всех женщин этого мира.

В ту ночь у окна, глядя на пустую улицу и прилегающий к ней переулок, я убедил себя в том, что она обязательно сдержит свое обещание и придет ко мне когда-нибудь, а я стану ждать ее в любой день и час, наплевав на проваленные тесты по истории или геометрии, простуды и дурное настроение, неудачи и ссоры с отцом. Я пообещал себе, что буду ждать ее, покуда в моем сердце не угаснет эта газовая горелка, называемая любовью, в одно мгновение сделавшая меня взрослым и всепонимающим, но я и предположить не мог, что эта женщина останется в моей жизни самой сильной и, пожалуй, по-настоящему единственной любовью.

Я и теперь все еще жду ее. И пусть мне сейчас не двенадцать, а сорок восемь, я как прежде стою ночами перед окном в своем баре, когда его покидает последний посетитель, и смотрю на неменяющееся с годами темное чрево Нью-Йорка, окраины которого все так же мрачны и удручающи, как и много лет назад. И плевать, что в моей жизни было очень много женщин и с ними я возмужал и даже начал стареть, отпустил бороду, поседел и навсегда распрощался с очками, на груди моей в любой ситуации, везде, где бы я ни был и что бы не делал, всегда висела золотая цепочка с кулоном в виде латинской буквы «V», должно быть заглавной буквы моей женщины, имени которой я так и не узнал.

Я любил ее все детство и, наверное, буду любить всегда, ожидая у окна ее нечаянного прихода, даже сели она надумает посетить меня из другого измерения, другой жизни, другого мира. Я узнаю ее из миллиона, старую, немощную, потускневшую, и, как и тогда, благоговейно припаду к ее груди с благодарностью за то, что она научила мое сердце биться, а душу плакать. Я расскажу ей о том, как долго ждал ее визита, как вспоминал ее нежность все эти долгие годы, как почитал ее за мать, жену, любовницу и святую, и настолько сильно любил ее, что посвятил мыслям о ней всю свою пустую жизнь в отцовском баре, который давно уже стал по-настоящему моим, и что те самые письма в голубых конвертах, которые она когда-то мне вручила, я так и не отправил…

Так уж случилось, что на следующий день после ее исчезновения, я на нервной почве слег с жесточайшим гриппом, а когда выздоровел, обнаружил, что эти такие важные для нас обоих письма где-то затерялись и нашел их только спустя год в отцовском ящике для старых газет.

Я не знаю, что случилось с той женщиной, которой навсегда принадлежало мое сердце, как сложилась ее дальнейшая судьба, да и жива ли она, но эти письма в голубых конвертах до сих пор лежат в самом дорогом и потайном месте в моей спальне, одновременно согревая меня и заставляя постоянно думать о своей вине и о том, что же написала в ту ночь ее дрожащая и нервная рука двум своим любимым мужчинам в этих посланиях…

Но этого я так и не узнал, потому что никогда не осмелился их распечатать.

Говорят, все гомеопатические препараты есть ничто иное, как миллионное разведение какого-то очень опасного для здоровья вещества, которое в подобной концентрации, я имею в виду, напыленное на сахарную крупку в миллионном разведении, является очень благодатным снадобьем для больного человеческого организма. Я никогда раньше не верил в гомеопатию, да и сейчас, пожалуй, не верю. Какой смысл? Эта непризнанная многими врачами отрасль медицины для меня является чем-то вроде видоизмененной психотерапии, главную роль в которой играет самовнушение или даже самый настоящий гипноз.

Ведь, если вдуматься, разве может какой-нибудь информационный пучок пыли, названный чем-то вроде “медоносной пчелы” повлиять на организм столь кардинальным образом, чтобы повернуть возникшие в организме разрушительные процессы вспять? Да и вообще, что значит “медоносная пчела”, когда речь идет о крохотных сладеньких крупинках? Что это значит? Килограмм медоносных пчел уморили голодом, высушили и промололи в кофемолке? А потом развели спиртом в соотношении цистерна спирта на чайную ложку пчелиной муки и напылили из пульверизатора на простые кругленькие шарики из сахара? Вкусно? По-моему, гадость. Каждый раз, когда я беру в рот этот самый “Апис” с “медоносной пчелой” вперемешку, меня так и воротит, потому что в голову, как назло, всегда лезет одно и тоже – будто я пережевываю целую пригоршню сухих дохлых пчел со всеми их жесткими крылышками и скрюченными лапками. Брр!!!

Поэтому я и не очень-то люблю гомеопатию и стараюсь не вдаваться в подробности того, что входит в состав тех или иных сладких шариков, которые в последнее время я глотаю практически горстями. Правда есть один препарат, который мне приходится пить очень часто и к нему я питаю особую неприязнь. Это “Лахезис”. Воскресивший меня доктор свято верит в то, что именно благодаря “Лахезису”, мне удалось подняться на ноги после тяжелого удара и теперь я относительно жив только потому, что все еще принимаю это лекарство. Однако мне не нравится этот “Лахезис” не потому, что именно ему я обязан своей несчастной жизнью, и не из-за его кудрявого названия и даже не потому, что, как мне сказал один приятель, это самый настоящий разведенный змеиный яд, а потому что мне просто не нравится быть в зависимости от чего-либо или от кого-либо. Пусть даже от лекарства.

Мой гомеопат – чудной мужик. Он задает странные вопросы и делает непонятные выводы, но мне нравятся люди, которые умнее меня. Они производят на меня какое-то завораживающее впечатление, особенно, когда начинают говорить пугающие и манящие незнакомые слова на латыни или на еще каком-нибудь не менее мертвом языке, и я зачарованно начинаю смотреть в потолок и благоговейно повторяю про себя: “ Апис… Лахезис… Калиум карбоникум… Кониум… Арника… Циккута…” Поистине, волшебные слова! Почти что магия! И я уже начинаю представлять себя магистром черной магии, который проговаривает эти заклинания над кипящей в кастрюле безусловно вкусной и питательной черной кошкой.

Но тут снова раздается странный вопрос, и я возвращаюсь из мира своих фантазий в свою маленькую однокомнатную квартирку, в свою конурку с окошком на соседний дом и вижу перед собой своего гомеопата, который сидит в кресле напротив и снова интересуется какой-то по моему мнению ерундой.

– Не раздражает ли Вас тугой воротничок рубашки?

– Раздражает.

– Часто ли Вам снятся змеи?

– Постоянно.

– Боитесь ли Вы приведений?

– Не больше, чем своих соседей.

– Любите сладкое?

– Терпеть не могу.

– Понятно. Я думаю, “Лахезис” будет для Вас самым подходящим препаратом, исходя из того, что я сегодня от Вас услышал. Попробуйте принимать его по восемь шариков три раза в день за полчаса до еды в течение двух недель, а потом мы снова с Вами встретимся и обсудим наши успехи. Или, наоборот, неудачи. Если состояние ухудшится, немедленно звоните!

– Да, да, конечно…

Мой гомеопат улыбается, а я все думаю о том, что же со мной произойдет через две недели. Умру ли я однажды ночью от обширного кровоизлияния в мозг или же начну резко идти на поправку и даже стану постепенно худеть? Кто знает? Когда ты долго и мучительно болен и тебя усиленно, но совершенно безрезультатно, лечат всю твою сознательную жизнь, ты постепенно теряешь веру не только в медицину, но и в людей, царящих в ней, в хитрые медикаменты, в новомодные методы, в прогрессивные технологии… Все это постепенно меркнет в твоих глазах и теряет всяческий, пусть даже самый мудрый и правильный смысл, и ты начинаешь скучать уже от одного упоминания слова “медицина”.

Может быть, для простого нормального человека это покажется большой глупостью, но в моем случае все сделанные мной выводы есть ничто иное, как следствие моего горького опыта, а поэтому я оставляю за собой право криво усмехаться в ответ на все ваши доводы. Все дело в том, что за свои тридцать два года я достаточно пережил для того, чтобы ни во что не верить. Я слишком давно и слишком тяжело болен, чтобы относиться к чему-либо легкомысленно, а поэтому я знаю, что говорю.

Когда я заболел мне было всего десять лет и поставленный мне диагноз для моего возраста казался каким-то нелепым и невозможным. Гипертония третьей степени. Еще в десять лет мое давление зашкаливало за двести сорок на сто двадцать, и моя мама падала в обморок каждый раз, когда мои щеки неожиданно становились пунцовыми, а нос предательски закладывало. У меня постоянно раскалывалась голова, сердце колотилось, как бешеное, меня периодически рвало и я терял сознание, и все это время и я, и мои родители мечтали только об одном, чтобы это когда-нибудь кончилось, но никто из нас и предположить не мог, что пройдет еще много-много лет, что я переживу обоих своих драгоценных предков, которые отправятся на “тот свет” с мыслью о том, что их сын когда-нибудь все-таки выздоровеет, а моя гипертония так и будет продолжать грызть меня изнутри, как пламя стеариновую свечу.