Виктория Вестич – Развод под 50. Невеста нашего сына (страница 24)

– Ты был прав, – говорю тихо, – я боюсь. Но я устала бояться.

Я делаю шаг к нему, а потом еще один. Медленно сокращаю расстояние между нами, пока не останавливаюсь совсем близко. Так близко, что чувствую аромат парфюма, смешанный с присущим только Глебу мужским запахом. Поднимаю слегка дрожащую от волнения ладонь и невесомо касаюсь пальцами его щеки. Ощущаю колкую легкую щетину и мурашки покрывают тело.

Наумов застывает, не отводя от меня взгляда и не моргая. Наблюдает за каждым движением, как опасный зверь, готовый вот-вот напасть и растерзать свою добычу. Но медлит. Наслаждается каждой секундой и, кажется, ждет, что же я сделаю дальше, на что мне хватит смелости.

И такой у Глеба взгляд иронично-вызывающий, что я решаюсь. Докажу ему! Встаю на цыпочки и целую его. Неумело, робко, почти по-детски касаюсь его губ своими, вкладывая в этот жест всю свою боль, отчаяние и надежду. А еще решимость идти до конца.

Наумов не двигается и никак не реагирует. На секунду мне даже кажется, что он отстранится или, не дай бог, посмеется. Но вместо этого Глеб издает тихий стон, ставит стакан на столик рядом, а потом обхватывает мое лицо ладонями и наконец целует в ответ. Властно, жадно, но в то же время невероятно нежно. Он не покоряет – он исцеляет. Каждый его жест, каждое прикосновение говорит громче любых слов. Он... он действительно хочет меня, это не какая-то игра или изощренное издевательство.

Земля уходит из-под ног. Я забываю, как дышать, растворяясь в его руках, в поцелуе, в этом волшебном мгновении. Впервые за долгое время я чувствую себя не "фригидным бревном", а настоящей женщиной: желанной, нежной, страстной.

Руки Глеба скользят от моего лица ниже, опускаются на талию и он резко притягивает меня еще ближе, вжимая в себя. Я рвано выдыхаю в губы и уже хочу запустить пальцы в его волосы, как тишину разрезает резкий требовательный звонок в домофон.

Мы оба вздрагиваем. Глеб отрывается от моих губ, и досадливо морщится.

– Кого там еще принесло в такое время? – рычит он недовольно, бросая взгляд на часы.

Я тоже мельком смотрю на циферблат и замечаю, что уже почти полночь.

Наумов нехотя отстраняется и подходит к панели домофона на стене. На экране появляется изображение с ворот, показывая курьера в униформе. В руках у него небольшая аккуратно упакованная коробка.

– Что-то заказывал? – спрашиваю я, с тревогой вглядываясь в изображение.

– Нет, – хмуро отвечает Глеб.

Его расслабленность как рукой снимает.

Охранник говорит с курьером и забирает посылку. Уже вскоре он оказывается у порога дома и передает ее хмурому Наумову.

– Курьер просил передать лично вам в руки, – докладывает мужчина, – прибором я проверил, никаких взрывоопасных и металлических вещей в нем нет.

Слова охранника меня совершенно не успокаивают, даже наоборот. Я ежусь, как от озноба, и обнимаю себя руками. Подарок для Глеба, еще и отправленный в такой час, заставляет насторожиться. С другой стороны, вдруг это просто какие-то документы?

Наумов кивает, отпуская охранника и, держа в руках коробку, садится на диван перед журнальным столиком. Я опускаюсь рядом с ним и мы переглядываемся.

– Есть догадки, что это может быть? – спрашиваю я.

– Абсолютно никаких.

Глеб аккуратно вспарывает упаковку, распаковывает посылку и заглядывает внутрь. Я напряженно слежу за его реакцией и, когда лицо Наумова каменеет, а взгляд вспыхивает от холодной ярости, не выдерживаю:

– Глеб? – мой голос дрожит.

Не говоря ни слова, он поворачивает коробку содержимым ко мне.

Внутри лежит одна-единственная фотография. На ней мы с Наумовым, на пороге этого самого дома, снятые всего минут двадцадь назад. Я помню этот момент: он открывал мне дверь, и я на секунду обернулась. Снимок сделан издалека, через деревья. Нас поймали в момент, когда мы чувствовали себя в полной безопасности.

И прямо по центру лба Глеба на фотографии чернело аккуратное, круглое отверстие от пули.

Глава 31

Воздух в комнате сгущается, становится плотным и тяжелым. Я смотрю стеклянными глазами на фотографию с простреленной головой Глеба и не могу отвести взгляд. Момент, запечатленный на снимке, такой обыденный и мимолетный, в то мгновение я даже не думала, что буду вспоминать его с леденеющим сердцем. Одна крохотная точка на лбу сделала снимок настолько зловещим, что у меня кровь в жилах стынет.

– Это… что это значит? – глухо спрашиваю я, хотя и сама знаю ответ.

Угроза. Это прямое предупреждение, красный сигнал с сиреной, оповещающий: не лезь и останешься цел.

Глеб молча откладывает коробку в сторону и кладет ладонь на мое плечо. Тяжесть его руки ощущается такой необходимой, она словно возвращает меня в реальность, не дает сорваться в истерику после проклятого "подарка", подсунутого Львом. А то, что это его рук дело, нет никаких сомнений.

Наумов не пытается меня успокоить или обнять, понимая, что никаких слов сейчас недостаточно. Но одно его присутствие рядом, одно лишь прикосновение дает понять, что он рядом и не собирается отступать. Вместо страха от него исходит лишь злость – ее я ощущаю почти физически, настолько она сильна.

– Это значит, что твой бывший муж окончательно слетел с катушек, – наконец цедит он сквозь зубы, – Лев перешел черту, так что никакого мирного решения больше быть не может.

Наумов достает телефон и быстро набирает номер.

– Макс, это я. Мне нужно, чтобы ты пробил, где работает курьер, который только что мне доставил заказ. Посмотри по камерам, откуда приехал, кто передал посылку и оплатил доставку. Узнай все. Мне нужна любая зацепка. И да, пусть ребята просмотрят камеры по поселку и вокруг участка. Тут у меня фото любопытное нарисовалось, так что пусть прочешут периметр и проверят, кто такой смелый мне подарки рассылает. На связи.

Голос Глеба звенит от стали, в нем нет и капли той мягкости, с которой он говорил со мной всего десяток секунд назад. Это голос человека, привыкшего отдавать приказы и не терпящего возражений.

Пока он говорит, я откидываюсь на спинку дивана и нервно, до боли, стискиваю собственное запястье. Глеб прав, Лев окончательно слетел с катушек. Но хуже всего, что теперь Наумову грозит реальная опасность. Теперь я уже не уверена в том, что мой почти бывший муж просто блефует. После подстроенной аварии Захара он точно способен на что угодно.

И это все из-за меня. Если бы я не появилась в жизни Глеба, если бы не приняла его помощь, Лев не стал бы воспринимать его как угрозу...

– Он сумасшедший, – шепчу я, когда Глеб заканчивает разговор, – Он совершенно больной.

– Он не больной, Ника. Он загнанный в угол зверь. Мы перекрыли ему все ходы. Несмотря на все усилия, на устроенную аварию и то, что тебя ему удалось в психушку запихнуть, Лев все равно проигрывает. Мы успели оформить документы, так что теперь, когда прямо у него из-под носа уплывает контрольный пакет акций, дающий право управлять бизнесом, это сводит его с ума. Даже с акциями Захара – а я уверен, что твой сын после случившегося с отцом дел иметь не захочет – он все равно потеряет управление. А такие, как Лев, не умеют достойно проигрывать. Они готовы сжечь все дотла, лишь бы противник не получил желаемого.

Его слова звучат логично, но от этого не становится легче. Я смотрю на суровый профиль Глеба, на желваки, играющие на скулах. Кажется, поступок Льва с фотографией окончательно вывел его из себя. Может еще и потому, что нас засняли на пороге дома, который должен быть нашей безопасной крепостью.

– Что нам теперь делать?

Мой вопрос звучит жалко. Я, сильная и независимая бизнесвумен, которая всегда все решала сама, сейчас чувствую себя потерянным ребенком. Потому что всегда привыкла играть честно и никогда не ждала удара в спину. К грязным методам, которыми активно пользуется мой муж, я оказалась совершенно не готова.

– Во-первых, тебе лучше пока оставаться здесь и никуда не выезжать, – заявляет Наумов тоном, не терпящим возражений, – да, снимок сделали из-за забора, но мой дом все еще безопаснее любых других мест для тебя. Во-вторых, я усилю охрану Захара. В-третьих, я найду этого ублюдка и заставлю его заплатить за все.

Ни во взгляде, ни в голосе не звучит ни капли сомнений. Только решимость довести дело до конца. И я, с одной стороны, очень рада такой ярой поддержке. А с другой... с другой, я переживаю, что с горячей головой Глеб не сможет трезво оценивать ситуацию. Что, если он все-таки пострадает?

– А в-четвертых, – Наумов делает паузу, его взгляд смягчается, – ты постараешься поспать. Тебе нужны силы.

– Я не смогу, – мотаю я головой, – у меня перед глазами эта фотография стоит. Я после такого не засну.

– И все-таки попробуй. Тебе нужен отдых, ты и так вымотана.

Наумов поднимается и протягивает мне руку. Неумолимо ждет, когда я послушаюсь. Вздохнув, я все-таки вкладываю свою ладонь в его и покорно бреду в отведенную мне гостевую спальню.

У самой двери он останавливается и слабо улыбается. Притягивает меня к себе и аккуратно целует в лоб.

– Если что, я рядом. Просто позови.

Он отпускает мою руку, и я чувствую панику от мысли, что останусь одна, пока где-то там, за пределами дома, бродит человек Льва, снимающий нас исподтишка... а может и сам Лев.

Не выдерживаю и, когда он уже собирается уходить, восклицаю: