Виктория Вестич – Развод под 50. Невеста нашего сына (страница 18)

Он морщится, но по глазам вижу, что он так и хотел. Не буквально, но чтобы я померла без мужика.

– Тебе уже пятьдесят, Ника, какой новый брак? Не позорь ни меня, ни себя, ни Захара. Твой удел – дождаться от него внуков.

– Мне казалось, дождалась, а оказалось, что рогов на свою голову, – усмехаюсь я с досадой, не сумев удержать колкий и острый язычок. – И что значит твое это, в кои-то веки будет ребенок… А Захара тебе кто, приблудный пасынок, что ли?

В этот момент мне обидно за своего сына, хоть он и отвернулся от меня. Вот только Захар – моя кровинушка, и как бы я ни была на него обижена, всегда буду его любить.

– Захар родился, когда мы были молоды, Ник. Я всё время работал, чтобы вас прокормить, и пропустил первые годы его жизни, да и потом строил бизнес, так и не познал нормально радость отцовства. А сейчас у меня появился реальный шанс что-то исправить. Восполнить этот пробел в своей жизни.

Лев упрямо сжимает челюсти, и я молчу, хотя внутри меня клокочет обида. Словно мы с Захаром были для него все эти годы тестовой семьей, а теперь он решил создать с Агатой настоящую, и мы с сыном мешаемся у него под ногами, путая его честные планы.

– Отпусти меня, Лев. Хочешь развод и жениться на Агате? Я препятствовать не буду, – устало вздыхаю я и пытаюсь воззвать к его совести. – Но ради уважения к тому, что я все эти годы была тебе преданной любящей женой, не делай того, о чем пожалеешь. Сейчас ты на эмоциях, ненавидишь меня, наверное, хотя я не сделала тебе ничего плохого, но спустя годы поймешь, что поступил неправильно. Неужели тебе не будет стыдно перед Захаром, что ты испортил жизнь его матери? Хочешь, чтобы здесь сделали из меня умалишенную?

Я вздергиваю бровь, наблюдая за Львом, но его лицо уже выглядит непроницаемым, и я не знаю, радоваться мне или огорчаться. По крайне мере, сейчас он не взбешен, а потому, возможно, прислушается к голосу разума.

Посидев неподвижно с минуту, он достает свой дипломат, открывает его и берет оттуда документы. Закрывает дипломат, ставит его около своего стула, а затем снова смотрит на меня.

– Здесь бумаги, Ник, которые тебе нужно подписать. Отказ от компании и любых претензий в будущем. Как только подпишешь, тебя освободят. Сегодняшнее предложение включает в себя однушку в центре и твою старую машину. Ни о каком содержании больше речи не идет, ты упустила эту возможность, когда под Наумова легла, но я не зверь, так что миллион отступных получишь.

– Рублей?

– Ну не долларов же, – хмыкает он иронично в ответ на мой вопрос, а затем отвязывает мою правую руку от кушетки. – Учти, завтра это предложение сгорает, так что подписывай сейчас либо лишишься какого-нибудь пункта из перечисленных.

Что-то внутри меня сопротивляется и хочет плюнуть ему в лицо, но здравый смысл вопит, чтобы я не дурила. Никто не придет меня спасать, а если я пробуду здесь еще несколько дней, то с учетом моего возраста вскоре изменения после всех вколотых лекарств станут необратимыми. Здоровье важнее денег, которые я сумею заработать, так что я беру ручку, которую он мне сует, и приподнимаюсь с его помощью.

– Где гарантии, что ты меня не обманешь и не оставишь здесь, Лев? – настороженно интересуюсь я.

– Никаких, – пожимает он равнодушно плечами, довольный новым раскладом. – Ты должна верить мне на слово, дорогая, иначе какой смысл в жене? Ты ведь пока еще моя жена, Ника, и только я решаю, где и с кем ты будешь. Кстати, об этом. Еще одно условие. К Наумову ты больше не приближаешься. Увижу, пожалеешь.

Угроза звучит спокойно, оттого мне становится страшнее. Человек, который сидит передо мной, далеко не тот Лев, которым я его считала. По коже бегут мурашки, и я опускаю взгляд на бумаги, пытаясь вчитываться в прыгающие буквы.

В итоге я ставлю размашистые подписи на всех страницах и выдыхаю, когда он резко забирает листы. Ручка остается у меня в руках, а вот Лев спокойно разворачивается и уходит, чем ввергает меня в панику.

– А я?!

Неужели… Неужели он меня обманул?!

Мне не хватает воздуха, и я вдыхаю с сипением, глядя на спину удаляющегося мужа, но при этом не в силах снова что-то сказать. Пульс грохочет в ушах, лицо пылает от резкого притока крови, и мне даже кажется, что вот-вот меня хватит удар, но Лев, наконец, останавливается и слишком медленно оборачивается.

– А ты думала, я идиот, Ник? – вздергивает он бровь. – Сначала мои юристы всё проверят, а уж потом я тебя выпущу. Думаешь, я не понял, почему ты так быстро согласилась подписать все документы? Как только выйдешь, сразу побежишь оспаривать свои подписи, я тебя за столько лет, как облупленную изучил, так что меня не проведешь. Я тебе не сопливый юнец, которого можно вокруг пальца обвести. Своему Наумову ты могла сколько угодно мед в уши лить, а мне бесполезно.

– Ты обещал, Лев, что не станешь тут меня держать! – рычу я, дергая второй рукой. Правой не получается развязать ремни, слишком туго, моих силенок не хватает.

– Я всегда держу свои обещания. Сказал же, как только все акции перейдут в мое полное управление, ты свободна.

– Ты знаешь, что это делается не за один час и даже не за один день! На всё про всё может уйти неделя!

– Не переживай, будешь тут, как в санатории. Я дам распоряжение, чтобы тебе ничего не кололи. Разве что витаминчики не помешает, что-то ты плохо выглядишь. Бледная, круги под глазами, морщины эти старческие. Впрочем, зачем тебе это? Мужика-то привлекать не нужно.

Его неприятный хохот не ранит, но мне всё равно неприятно. Какой же он моральный урод, просто конченый.

– Отдыхай, Вероника, я зайду к тебе через несколько дней, если понадобится еще твоя подпись.

Он уходит, весело насвистывая какую-то мелодию, а я остаюсь в палате одна. Без связи, без возможности выбраться и хоть с кем-нибудь связаться.

Глава 23

Обессиленно смотрю в белый потолок над собой, изучая трещинку за трещинкой. Кажется, что, если закрою глаза, по памяти смогу нарисовать надоевший узор, настолько хорошо я его выучила. Делать в палате больше нечего, а с тех пор, как ушел Лев, точно прошло часов пять, если не меньше.

За это время меня отцепили от кровати лишь раз, чтобы в уборную сходила. И конвоировали в нее как какую-то преступницу. Очевидно, стоило мне только дернуться, как два бугая, следовавшие за мной по пятам, тут же скрутили бы меня в бараний рог. Я даже пытаться не стала. В конце концов, меньше всего мне хочется унизительно сходить под себя. И так ощущаю себя слишком сломленной.

Надо хотя бы себе честно признаться – я проиграла. Пыталась отстоять собственную гордость, а в итоге чем это обернулось? Иронично, что я даже не столько отомстить предателю-мужу хотела, сколько защитить себя и то, ради чего я днями и ночами работала. Но Льву плевать. Он, похоже, считает, что бизнес всецело принадлежит только ему, а я… просто балласт, от которого нужно избавиться.

Зажмуриваюсь до кругов перед глазами. Хочется взвыть, расплакаться, но сил нет. Внутри только опустошение. Всегда я при трудностях старалась не расклеиваться и искать выход, но теперь нет сил бороться. Да и нужно ли?

Петли металлической двери противно скрипят, когда та открывается. Я невольно морщусь, настолько звук противный и режущий по ушам. Неужели снова какую-то дрянь колоть будут? Но я же все подписала, как Лев и хотел! Зачем еще больше мучить меня?

– Ника? Ты в порядке?

Меня словно током прошивает. Забыв, что руки прицеплены ремнями, я резко вскидываюсь и тут же жалею о своем решении – запястья обжигает огнем.

– Глеб?! – выдыхаю едва слышно.

Наумов застыл у входа в палату. Не веря своим глазам, я таращусь на него. У меня что, галлюцинации? Или…

– Как ты меня нашел?

– Все больницы перелопатил и окружение этого урода как следует перетряхнул, – цедит сквозь зубы Глеб.

Он зол настолько, что даже на расстоянии я ощущаю тяжелую гнетущую ауру, которая распространяется и заполняет все вокруг. Что удивительно – мне ни черта не страшно. Я знаю, что эта злость направлена не на меня.

Быстро подойдя ко мне, Наумов свирепо дергает ремни. То, на что у меня не хватило сил, Глеб завершает за считанные секунды, и вот я уже на свободе. Даже не верится.

– Этот ублюдок уже приходил?

Он впивается в меня острым, как бритва, взглядом. Я лишь молча киваю.

– Подписала?

Я вдруг ощущаю укол вины и отвожу взгляд. Как будто я сама виновата в том, что плохо сопротивлялась, что попала сюда, что не дала отпор санитарам, которые были вдвое больше меня. Что испугалась угроз, а не бросила мужу в лицо красивые слова. Как будто я была способна сопротивляться лекарству, что мне вкололи.

В конце концов, у нас часто принято говорить, что жертва сама виновата, оправдывая тем самым преступника. Вот сейчас я и винила сама себя.

Я жду упрека, разочарования, но вместо любых слов Глеб притягивает меня к себе и крепко обнимает. Чувствую горячее дыхание где-то в области макушки, когда он утыкается в волосы носом, и на автомате стискиваю пиджак Наумова.

– Мне жаль. Очень жаль, Ника, что тебе пришлось через это пройти. Я должен был усилить охрану. Не думал, что этот выродок решится провернуть нечто подобное прямо в участке.

Глеб… винит себя?

Поспешно отстранившись, я заглядываю в его глаза.