Виктория Шваб – Вампиры не стареют: сказки со свежим привкусом (страница 24)

Но одевшись в слои серебряного, черного и розового, нарисовав тяжелые черные линии вокруг своих зеленых глаз, нанеся на губы идеальный оттенок зимней ежевики, я пришла в чувство. Теолинда – девушка и ребенок. Она знает меня по набору безлюдных городских пейзажей, на которых я поставила ироничную отметку #селфи, и по нескольким фразам, которыми мы обменялись. Она и понятия не имеет, кто я на самом деле, а узнав, придет в ужас.

Дружба, которую мы вместе построили, – осенняя паутина на ветру и чудесный сон, которым я и так уже наслаждалась слишком долго. Еще немного, и она станет опасной для нас обеих.

Под сдержанным натиском сожаления я открываю новое сообщение и набираю:

«Застряла в пробке. Наверно, не успею. Прости».

Тео: О боже, какой классный фильтр! Где ты его нашла?

Бриттани: Это мой любимый вампирский фильтр, ха-ха.

Тео: Я знаю, что ты шутишь, но ты когда-нибудь задумывалась, каково это – жить вечно?

Бриттани: Мне кажется, довольно одиноко.

Теолинда

– Я честно не знаю, как мне переплюнуть саму себя, – произношу я в пустой комнате.

Зал «Корни и Руины» на подвальном этаже – мой шедевр. Правда. На стене висят черные бархатные шторы. Барная стойка из красного дерева, которая раньше была покрыта паутиной, способной посоперничать с той, что заполонила мой чердак, сверкает после полировки и обработки очистителем с запахом лаванды. Хотя, возможно, паутина подходила бы по тематике.

Ну да ладно, всегда есть следующий год.

Парень в кожаной ковбойской шляпе, бархатном жилете и джинсах, разорванных настолько, что их вряд ли можно считать брюками, входит в зал.

– Привет, я диджей Хекс Маркс Спот[39].

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать смех. У меня наверняка выпучиваются глаза, но я не могу позволить себе испортить стрелки, которые смогла нарисовать ровно лишь с третьего раза. Эти стариканы такие отвратительные.

– Мм-хмм. Так это не просто ваше прозвище. Ладно, ладно, ладно. Я – Тео. Можете расположиться рядом с баром. Помните. Никакой поп-музыки. Никаких песен семидесятых и восьмидесятых. Исключение только для «Лед Зеппелин». – Я прикусываю кончик заостренных ногтей. Мой гель-лаковый маникюр белый, но конец каждого ногтя выглядит так, будто его макнули в кровь. Эй, я думала, это будет остроумно, даже если и очевидно. – Хотя не совсем уверена, что именно слушает Бриттани. Ей нравятся мои музыкальные подборки, но обычно это девчачий рок… А знаете что? Вы профи.

Когда диджей Я-никогда-не-повторю-его-настоящее-имя расплывается в улыбке, его зубы на мгновение кажутся чересчур белыми и острыми.

– Да, я профи. Меня ведь порекомендовала Имоджен, верно?

– Ага?

– Тогда заметано, птичка.

Я издаю нервный смешок.

– Располагайтесь, а я пойду проверю, есть ли у нас лед.

Разблокировав телефон, я отправляю несколько сообщений. Мне пришлось пригласить Мириам, мою подругу по школе, потому что ее папа – владелец этого клуба. Но она лечится от ангины, которую подхватила от Энди Джексона Третьего. Было крайне сложно объяснить Мириам, для кого устраивается эта вечеринка-сюрприз на день рождения. Она заявила: «Вампиры – это же такой 2005». У меня есть очень подробный памятный альбом о времени, когда мы ходили на полуночную премьеру «Сумерки: Рассвет – часть вторая» в пятом классе, который свидетельствует, что когда-то она думала иначе. Я желаю ей выздоровления, а потом открываю сообщение от ее отца. Я заверяю мистера Гринспена, что всё под контролем и взрослые охранник и бармен уже приехали (это не так). Но еще рано. Мистер Гринспен владеет четырьмя ночными клубами и барами в Нижнем Ист-Сайде. «Корни и Руины» – наименее популярный из них, и, наверно, именно поэтому он разрешил мне занять бар в подвале, который еще до конца не отделан и в котором стоит этот нью-йоркский запах цемента, плесени и чуток мочи. Но благодаря черной бархатной ткани, прибитой скобами к стенам, он кажется вампирским укрытием, которое я хотела сделать для Бриттани.

Я разрываю пакет с пластиковыми вампирскими зубами и высыпаю их на барную стойку. Диджей приглушает свет, и они поблескивают в темноте. Приезжает бармен – хмурый парень, похожий на Оскара Исаака, если бы Оскар Исаак нырнул в тот же чан с чем-то радиоактивным, который сделал волосы Джокера зелеными.

– Ты тут босс, нинья[40]?

– Только мой папа зовет меня нинья, – отвечаю я, и он смеется. – Я – Тео.

Он пожимает мне руку. Мой папа всегда учил меня смотреть другим людям в глаза и никогда не отводить взгляд первой. Жаль, это не работало в школе с учителями, которые словно смотрели сквозь меня. И опять же, мой папа – из поколения иммигрантов, считающих, что всё справедливо, если ты просто работаешь достаточно усердно, чтобы умереть за это, даже если тебя недооценивают и мало платят. А я? У меня есть мечты. Большие. И крепкое рукопожатие мне не повредит, я полагаю.

– Слушай, охранник нас продинамил, – говорит Джокер-латинос, почесывая татуировку на левом бицепсе. – Мне позвонить мистеру Гринспену?

– По правде говоря… – Я поднимаю телефон. Папа также учил меня никогда не лгать. Не красть. Не грешить. Я потерпела фиаско в своем катехизисе не без причины. Но есть вещи, которым мой папа-эквадорец не может меня научить. Не в этом городе, не в моей школе и определенно не в этом баре. – Я только что переписывалась с мистером Гринспеном, и он сказал, что всё в порядке.

Уладив этот вопрос, я концентрирую свое внимание на завершающих штрихах. С потолка ненадежно свисает ржавая люстра-канделябр. Она выглядит как источник угрозы, нечто из дома с привидениями. Вооружившись стремянкой, вставляю в каждый подсвечник свечки на батарейках. Закончив, отодвигаюсь назад. Потолок издает странный стонущий звук, и я за секунду задерживаю дыхание в ожидании, что он обрушится. Но всё хорошо. Диджей включает музыку – что-то с тяжелыми басами и низким звучанием гитары.

– Вот теперь я превзошла сама себя, – говорю я.

– Определенно, – говорит молодая женщина, которую я сразу же узнаю. Ее светлые волосы серебристого оттенка напоминают мне ватные палочки. У нее четко очерченные скулы и губы, которым позавидовали бы большинство аккаунтов по обучению макияжу. На ней полностью кружевное платье, как на обложке той ужасно старой пластинки моей мамы с надписью: «Стиви Никс». Ее тонкая шея украшена ожерельем-чокером из белого кружева, и ходит она так, словно привыкла владеть залом.

Это та поза, которую я так усиленно пыталась принять на своих фотографиях. Конечно, я и так получила четыре тысячи лайков, стоя на фоне Бруклинского моста, но я определенно ничем не владею, как Имоджен. Но буду когда-нибудь.

– Вы, должно быть, Имоджен! – говорю я. Я прочищаю горло и пытаюсь овладеть своим голосом. – Я Тео. Рада, что вы получили мое приглашение. Мы как раз начинаем.

– Какая же ты… очаровательная. – Ее рост примерно пять футов и семь дюймов, лишь чуточку выше меня. Цвет ее глаз кажется совершенно нереальным, мраморно-голубой с ореховым. Всё мое тело напрягается, когда она замирает в пяти дюймах от меня. Мне сразу же инстинктивно хочется отступить на несколько шагов назад. Но знаете что? Я всю свою жизнь ходила в католическую школу, потом в частную. Видела девушек куда более заносчивых, богатых, стервозных, так что я остаюсь на месте.

Я кручусь на месте в своем черном кукольном платье. Оно слегка экстравагантное и уже, чем обещала дешевая онлайн-картинка. Но я хотела как можно больше походить на Уэнсдэй Аддамс.

– Спасибо. Мне оно так нравится. Такое ретро.

Я вдруг замечаю еще одну группу женщин, стоящих вокруг нас. Как они вошли сюда так бесшумно? Три брюнетки и три рыжеволосые с настолько белой кожей, что кажется, они могли бы светиться в темноте, как искусственные зубы на барной стойке. Одна из девушек поднимает пару и вставляет себе в рот. А потом сгибается пополам от смеха.

– Мне интересно, – произносит Имоджен, постукивая пальцем по подбородку. – Как вы с Брит познакомились?

Некоторым людям сложно объяснить, что я познакомилась с одной из своих лучших подруг по Интернету. Моя мама не понимает, почему я провожу так много времени в своем телефоне. Почему я не могу найти себе друзей по соседству или в школе, кроме Мириам. Всегда есть что-то, что мне не нравится. Это как если бы рассматривание своих фотографий могло помочь мне выяснить, кто я такая на самом деле. Я знаю несколько фактов: я дочь иммигрантов из Эквадора. Я отличница. Я собираюсь завоевать мир – когда-нибудь, как-нибудь. И если я люблю каких-то людей, то это любовь до гроба. Поэтому у меня так мало друзей.

Бриттани стала счастливой случайностью. Иногда она говорит то, что я чувствую, и мне не приходится ничего объяснять. Иногда она позволяет мне изливать душу о том, как Джини Густавсон пишет гадкие прозвища на моем шкафчике в раздевалке спортзала (и потом угрожает, что «позаботится» обо мне). Поэтому я и затеяла всю эту вечеринку. Чтобы отблагодарить Бриттани, потому что она предпочитает не тратить время не только на заботу о себе. Она учится в колледже, и всё, что она делает, – это фотосъемка в темные и дождливые дни. #Вампстаграм – шутка, понятная только нам, и, видимо, Имоджен с друзьями посмеиваются над этим, но я думаю, что эта вечеринка – лучшая из всех идей, что когда-либо приходили мне в голову.