Виктория Шваб – Потому что ты любишь ненавидеть меня: 13 злодейских сказок [антология] (страница 52)

Грейс отправляется к старому дубу, петляет меж выпирающими корнями, вступает в тень громадного дерева.

И останавливается.

Воздух, касающийся ее лица, холоден.

Алое одеяло цветов выглядит изношенным, кое-где в ткани виднеются прорехи.

Грейс ощущает, как мурашки бегут у нее по шее, словно кто-то наблюдает за ней, и, повернувшись, видит отрока с карими глазами.

Ее имя Грейс, и она охвачена огнем.

Языки ее жизни лижут воздух и испускают волны жара, и его замерзшая рука из кости сжимается в кулак внутри рваного кармана, и ноет, взалкав чужого тепла.

Если убрать пламя, то остается дева в белом платье с пятнышками грязи на подоле, личиком в форме сердца, что испещрено веснушками, непокорными светлыми прядями, выбившимися из косы, и глазами такими ярко-синими, что они пылают.

Он не может отделаться от чувства, что встречал ее ранее, или по меньшей мере видел детали ее внешности – глаза, волосы, – но он не может вспомнить, где.

Когда он делает к ней шаг, она отступает, бросив взгляд на его обнаженные ступни, туда, где его пальцы погружаются в почву, где крохотные алые цветы вянут и опадают под пятками.

Ее синие глаза сужаются.

Понимание.

Он думает, что они всегда знают, точно так же, когда тело знает, когда встает солнце, точно так же, как сердце знает, когда оно полно любви, как он сам знает, где искать свет, как взять его в руки и отпустить.

Он гадает, попробует ли она убежать.

Они иногда пытаются, особенно те, кто помоложе, а в последнее время и старики, но походка Смерти нетороплива, его шаги ленивы, но расстояния умирают под его ступнями, и он может настигнуть любого.

Только она не убегает.

Она стоит на месте, и пламя в ее глазах сильнее, чем огонь угасающей жизни.

– Уходи прочь, – говорит она, ее голос звучен и силен, в нем звенит упорство, но Смерть нельзя отогнать так просто.

– Нет, – говорит он, и его глотку саднит: давно она не рождала слов.

Молодой рот.

Старый голос.

Он вынимает костяную руку из кармана, но дева отворачивается от него и нагибается за цветами, выбирая те, что с длинными стеблями.

– Для праздника, – говорит она, будто эти слова что- то значат для него.

– Праздник, – отзывается он точно эхо.

– Это первое мая, – поясняет она, складывая цветы в подол. – Сегодня Бельтайн. Майская Королева и Лесной Человек, и огромный костер...

Нечто щекочет заднюю часть его разума, что-то похожее на воспоминание, но того, что именуют памятью, у него нет. Там, где она должна находиться, чернеет огромная дыра, разрыв, сделанный очень давно, или скорее колодец, глубокий и темный.

Края осыпались, но стенки круты.

– Я здесь не для того, чтобы посетить праздник, – говорит Смерть.

Дева плетет венок и отвечает:

– Я знаю.

Грейс заставляет пальцы двигаться, закончить работу, а отрок с карими глазами и старый дуб нависают над ней.

Она знает, кто он, без сомнений.

Узнает еще до того, как видит мертвые цветы у его ног, до того, как замечает лишенные плоти пальцы, до того, как он произносит ее имя.

Она узнает это точно так же, как мышь – изгиб кошачьего хвоста, нога – ненадежную опору, и дети – огонь.

Она узнает, поскольку она видела его один раз, уголком глаза, стоя у кровати матери.

Она узнает, и она пугается.

Ужас просыпается в ее груди, сердце лупит беги-беги- беги, едва не разрывая тело. Но мать говорила, что еще никто не сумел обогнать Смерть или дьявола, так что она остается на месте и убеждает себя, что на земле есть разные виды быстроты.

– Я не готова, – произносит она, ненавидя дрожь в собственном голосе.

Смерть качает головой:

– Это не имеет значения.

– Почему я? – спрашивает она.

– Я не выбираю.

– Сколько мне осталось?

Смерть не отвечает.

– Я хочу попрощаться.

– Нет, – говорит он.

– Я хочу увидеть, как взойдет солнце.

– Нет, – говорит он.

– Я хочу увидеть, как на небо выходят звезды. Потанцевать на опушке и бросить венок в пламя, отведать первых летних плодов, и еще...

Смерть вздыхает, закатывает карие глаза и говорит:

– Ты тянешь время.

– А ты нет? – огрызается она.

Поднимается ветер, и наверху скрипит ветка, пережившая слишком много сезонов, слишком много штормов. Грейс слышит, как треск распространяется сквозь древесину.

Нет, только не так.

– Грейс, – говорит Смерть, вытягивая руку, никакой кожи, даже мяса, лишь кости, и от одного взгляда ее начинает бить дрожь, и она может только смотреть в изумлении, удерживая внезапное, безумное побуждение вложить свою ладонь в его, ощутить гладкость и холод этих пальцев.

Ветка начинает трещать.

А затем милосердный девичий голос произносит ее имя, и она видит Алису Лори, что стоит на дороге.

– Иду! – кричит Грейс, и выбегает из-под сени дерева за миг до того, как ветка ломается и падает на ковер из алых цветов.

Она не оглядывается.

Смерть, хмурясь, смотрит на упавший сук, на пустую руку.

Дева, за которой он пришел, уже на полпути к дороге, не бежит, честно говоря, но быстро шагает туда, где ждет ее сверстница, почти такая же, только без пламени в глазах и вокруг тела.

Он вздыхает – будто зимний ветер качает сосульки – и отправляется следом, оставляя след из отпечатков, пятачков голой земли.

Когда он настигает Грейс, та снова в одиночестве, и он подходит вплотную и опускает костяную руку ей на плечо. Жаркое пламя облизывает лишенные плоти пальцы.

– Поймал тебя, – шепчет он, и она деревенеет, ожидая, должно быть, что все для нее закончится, но Смерть не действует подобным образом.

Рука за руку с жизнью – так это происходит.