Виктория Шваб – Потому что ты любишь ненавидеть меня: 13 злодейских сказок [антология] (страница 51)

Так Смерть узнает, что он близко к цели.

Городок – на деревянных знаках красуется имя «Фаллоу» – просыпается вокруг, мужчины и женщины выходят из домов, сливаются в потоки тел, текущие к церкви.

Он стоит посреди площади и осматривается, жужжа под нос знакомую мелодию. Слов он не помнит, как и того, помнил ли он их когда-нибудь.

Он – это камень в реке. Остальное течет мимо.

Смерть ввинчивается в толпу, засовывает руки – одна из плоти, другая из кости – в карманы рваных штанов. Шагая по аллее, он играет сам с собой в игру, пытаясь определить, кто будет на этот раз: старик с корзиной хлеба, молодая мать, что тискает ладошку сына, девочка, прыгающая на плечах отца.

В прошлый раз была зима, и жизнь мужчины закончилась во сне.

До этого – двое мальчишек, упавших с утеса.

А до этого он не может вспомнить, он потерял даже след порядка во встречах, лицах, именах. Они лишь пятнышки света в его памяти, крохотные вспышки тепла.

В сером небе колокола церкви начинают звонить.

Девочка пищит, когда отец подбрасывает ее.

Мальчик начинает плакать.

Старик кашляет.

Смерть следит за всеми, и его костяная рука ноет.

Дева сидит на плоском могильном камне.

Мир все еще промокший после шторма, и сырость отбирает цвет у ее юбки и студит ноги, но дева никогда не слышала, чтобы кто-то растаял под дождем. Простудился – да, но ее кровь всегда горяча, словно нагревшиеся на летнем солнце валуны.

– Разве это правильно? – спрашивает она, водя по камню пальцами.

Так она размышляет куда чаще, чем обычно, думая наполовину в собственной голове, наполовину вслух, танцуя между тем и другим подобно скачкам с камня на камень во время отлива, и это заставляет ее отца выходить из себя. Но как она понимает, мертвым все равно, они не видят разницы, и слышат ее в любом случае, произносит она слова в уме или делает это языком.

Дева находит занятие рукам, она плетет венок из полевых цветов – сегодня день весеннего празднества, когда девочки и девушки становятся Майскими Королевами, а мальчики и юноши превращаются в Лесной Народ, и ждут на опушке, глядя через заросли. Высокая трава вокруг могилы негромко посвистывает под ветром, и она воображает, что это мама, просит дочь спеть.

Она вслушивается несколько мгновений, подбирая мелодию, потом сбрасывает обувь и гудит себе под нос, пока не отыскивает то, что нужно.

– Я встретила парня с большими карими глазами! – поет она, ее пальцы свивают листья и стебли. – Он пришел ко мне в мечтах. Он самый красивый из всех, кого я встречала, и самый милый из тех, кого я знаю. Я узнала его по улыбке, я узнала его по шагам, и я должна была понять, что мне пора бежать...

– Грейс! – зовет ее отец из дома, и она спотыкается, теряет мелодию.

Она может представить, как он стоит там, осматривая сад, косится в сторону поля, бросает взгляд в сторону утесов, как будто она такая дура, что может отправиться туда в сырую погоду.

И на мгновение она думает, не пригнуться ли, не прижаться ли всем телом к могиле матери. Позволить отцу осмотреться, махнуть рукой и отправиться в церковь в одиночку. Она размышляет, взвешивает, но поступает иным образом.

Она кладет венок на могильный камень – все равно он предназначен матери – и поднимается, вырастает, словно трава.

Церковные колокола начинают звонить.

Если подойти ближе, они сбиваются и брякают, но издалека их песня звучит сладостно и монотонно.

– Мы опаздываем! – рычит отец.

Она забегает в дом босиком, и он обреченно и устало вздыхает, глядя на дочь, на ее заляпанное грязью белое платье.

Грейс полагает, что Богу нет дела до небольшого пятнышка.

Они не замечают его босых ног.

Они не замечают его сырой одежды.

Они не замечают того ледяного ветерка, что вьется вокруг него – и даже если вдруг замечают, то это длится недолго. Взгляды пролетают мимо. Умы скользят прочь.

Люди – особенные существа, они умеют видеть только то, что хотят, и в упор не замечать того, чего не желают.

Смерть идет среди них по городку. Изучает лица в поисках света.

Пылающий ореол, подобно тому, что дрожит над угасающим поленом, кидая вверх снопы искр, излучая тепло и порождая оранжевые огоньки.

Именно по нему Смерть узнает, кого взять за руку.

Пальцы костяной ладони сгибаются.

Он жаждет этого тепла, того приятного момента, что наступает, когда они погибают, и он забирает жизнь – все, чем они были, все, что они есть, все, чем они когда- либо будут – принимает в ладони, точно раненую птицу, а затем отпускает.

Белая церковь – забавное маленькое здание.

Смерть не заходит внутрь.

Он стоит у дверей, напротив священника, и наблюдает, как мимо шагают прихожане. Лицо за лицом. Жизнь за жизнью. Ни один из них не готов к уходу.

Он вздыхает, когда поток людей иссякает.

А затем случается нечто забавное.

Священник поворачивается и замечает его.

– Ты идешь, сынок? – спрашивает он.

Смерть отвечает теплой улыбкой:

– Не сегодня.

Служба уже началась.

Отец бормочет что-то, пока они протискиваются к своей скамье.

Грейс складывает ладони, но по-настоящему не молится.

Она думает, что это смешно – провести утро в церкви, а вечер у костра, сначала читать молитвы, а затем швырять в огонь венки.

«Нужно оставить место всем, – говорила мама. – И для старых богов и для новых. Одни – это традиция, другие – вера».

Но когда она умерла, Грейс не пошла в церковь, не явилась на похороны.

Она отправилась к колодцу.

Вскарабкалась на холм к кольцу из валунов, к тому месту, где дыра в земле напоминала поставленную вертикально могилу, столь глубокую, что никто никогда не видел ее дна.

Столь глубокую, что она может достать до мира мертвых.

Когда отец не пьян, он говорит, что это все богохульство, что есть только небеса и ад, и Господь с большой буквы «Г». Но Грейс не придает этим словам значения, поскольку она видела участки голой земли под окном матери, словно отпечатки ног в траве, видела их и рядом с колодцем, и ощущала холод, приходящий снизу, и слышала доносящийся из колодца свист, напоминающий полузабытую песню.

«Верните ее!» – позвала она, и эхо от слов покатилось вниз, вниз, вниз по стенкам колодца, и когда звуки вернулись обратно, то оказались перемешаны и искажены.

Священник продолжает говорить, и Грейс позволяет взгляду соскользнуть к грязному окошку.

День стоит замечательный, и когда служба заканчивается, она выходит среди первых, выскакивает из дверей так, словно задерживала дыхание, а сейчас наполняет легкие воздухом и улыбается, ощутив на языке вкус наступающего лета.

Отец пойдет в таверну и просидит там до тех пор, пока его не выкинут.

Остаток дня принадлежит ей.

Прямо за церковью растет старый дуб, огромный, словно дом, и пространство вокруг ствола покрыто алыми бутонами, одеялом из цветов, которые зовут прощальными, поскольку они расцветают точно к самому концу весны.

Лужайка цвета заката. Цвета земляники.

Идеальный материал для венка.