Виктория Романова – Запретные удовольствия (страница 5)
«Я вас не знаю», — прошептал он, и голос его сломался.
«Теперь будете знать, — просто ответила Ольга, закрывая за собой дверь. — Я— Ольга».
Она не стала ждать приглашения. Её движения были плавными, без тени сомнения, как будто она приходила сюда каждый вечер. Она поставила клатч на свободный край стола, освободив руки. Её взгляд скользнул по бутылке в ведёрке, по нетронутым бокалам, по его искажённому лицу.
«Колёсико фортуны сегодня явно провернулось не в вашу сторону молодой человек, — констатировала она, не выражая ни жалости, ни насмешки. Просто факт. — Но выбрасывать хорошее шампанское — грех. Особенно такое».
Её пальцы — ухоженные, с коротким маникюром цвета тёмной вишни — обхватили горлышко бутылки. Лёгкий хлопок пробки прозвучал в тишине их импровизированной ниши не как праздник, а как точку, поставленную в конце абзаца. И начало нового.
Она наклонилась, чтобы налить, и вырез её платья на мгновение открыл ему вид чего-то запретного — тень между грудями, бледную кожу, прикрытую лишь кружевом. Он отвел взгляд, смущённый, но образ уже отпечатался на сетчатке, странным образом смешавшись с болью.
«Пейте, — она протянула ему бокал, коснувшись его пальцев. Контакт был мимолетным, но электрическим на фоне его онемения. — Алкоголь — плохой советчик, но отличный анестетик. На первое время сойдёт».
Он послушно взял бокал, машинально сделал глоток. Игристая кислинка ударила в нёбо, заставила моргнуть. Это вернуло его немного в реальность. Реальность, в которой перед ним сидит незнакомая красивая женщина, а он только что был публично (пусть и для одного зрителя) унижен.
«Зачем вы это делаете?» — спросил он, и в голосе прозвучала первая, слабая искра чего-то, кроме апатии. Не злости ещё, а недоумения.
Ольга откинулась на спинку стула, взяла свой бокал, наблюдая за игрой пузырьков в свете низкой лампы.
«Соскучилась по хорошей драме, — ответила она с лёгкой, почти невесомой улыбкой. — А у вас она написана на лице крупными, печатными буквами. Молодость. Первая боль. Очень чисто. И очень глупо».
«Вы ничего не знаете», — пробормотал он, опуская голову.
«Знаю. Слышала финальный аккорд. «Всё у тебя будет хорошо». Классическая отмазка того, кто сам чувствует себя свиньёй, но не хочет пачкаться в объяснениях». Она сделала ещё глоток. «Девушке, должно быть, двадцать один, или двадцать два. Тебе, наверное - девятнадцать. Она уже считает себя взрослой и умудрённой опытом, а ты для неё — напоминание о школьной скамье. Неприятное. Вот она и вычеркнула».
Каждое её слово било точно в цель. Он сжал бокал так, что хрусталь затрещал.
«Мы встречались целый месяц», — выдохнул он, и это прозвучало как оправдание. Как попытка доказать, что это было что-то настоящее.
«Ого. Целая вечность, — в её голосе не было сарказма, только лёгкая, усталая констатация. — В молодости — это срок, после которого уже пора задуматься о чём-то серьёзном. А к серьёзному она, судя по всему, не готова. Или готова, но не с вами».
Он замолчал, снова погружаясь в пучину своих мыслей. Ольга наблюдала за ним. За тем, как он кусает губу, как мышцы на его ещё юношеском лице напрягаются от попыток сдержать слёзы. В нём была какая-то трогательная незащищённость.
«Она даже не дала мне себя по-настоящему поцеловать»
Слова вырвались сами, тихие, стыдные. Он сказал их не ей, а скорее, самому себе, своему отражению в тёмном витринном стекле рядом со столиком. Но она услышала.
Ольга замерла. Бокал в её руке перестал вращаться. Всё её внимание, до этого рассеянное и аналитическое, теперь сфокусировалось на нём.
«Что?» — её голос стал тише, но в нём появилась новая нота. Не сочувствие. Интерес. Глубокий, животворный интерес.
Он сгорбился ещё больше, как будто признаваясь в смертельном грехе.
«Я сказал, что никогда не целовался. По-настоящему».
Воздух в нише изменился. Он стал гуще, плотнее, заряженным. Ольга медленно поставила бокал на стол. Звук хрусталя о мрамор прозвучал невероятно громко.
Её взгляд скользнул по его лицу — по пухлым, неиспорченным губам, по челюсти, на которой ещё не было и тени щетины, по большим, растерянным глазам. Драма отвержения вдруг обрела новый, совершенно неожиданный слой. Это был не просто разбитый мальчишка. Это был чистый лист. Нетронутый холст.
И в тот момент в Ольге, за её усталой элегантностью и циничной маской, что-то проснулось. Не материнский инстинкт. Нет. Нечто более древнее, более властное и гораздо более опасное. Жажда не просто утешить, а нарушить. Взломать. Показать. Взять то, что лежало без присмотра, и оставить на нём свой, ни с чем не сравнимый отпечаток.
Она позволила себе долгий, изучающий взгляд. Потом её губы тронула едва уловимая, сфинксова улыбка.
«Ну что ж, — произнесла она, и её голос стал на полтона ниже, обрёл бархатистую, интимную глубину. — Похоже, у этого вечера может появиться совершенно иная, гораздо более интересная кульминация. Не находишь?»
Она не ждала ответа. Её рука потянулась к пуговице на своём платье, не той, что у горла, а следующей, чуть ниже. Пальцы замерли на перламутровой пуговице, как будто обдумывая. Взгляд её при этом не отрывался от его лица, ловя каждую микрореакцию.
Урок, о котором он даже не подозревал, что нуждается в нём, был готов начаться.
Тишина повисла между ними густая, как сироп. Она нарушила её, не меняя позы, лишь слегка склонив голову.
«Сколько тебе лет, мальчик?» — спросила она, и слово «мальчик» прозвучало не как унижение, а как констатация факта, от которого по коже у него пробежали мурашки.
Он сглотнул, отвечая в стол: Вы почти угадали. Девятнадцать. И три месяца».
«Девятнадцать и три месяца, — повторила она, как бы взвешивая это на весах. Её глаза, тёмные и невероятно внимательные, скользнули по его лицу, шее, плечам в не по размеру широком пиджаке. — А ей?»
«Двадцать один», — прошептал он.
Ольга кивнула, будто сложила в голове последний пазл картины.
«Я не знаю, что делать», — признался он с горечью, и это было самое честное, что он сказал за весь вечер. Извините.
«Это, — сказала Ольга, и её голос приобрёл новое, твёрдое звучание, — поправимо».
Она отодвинула свой бокал и медленно встала. Не в полный рост, а лишь привстав, опершись ладонями о край стола. Это движение заставило ткань её платья натянуться, обрисовав плавный изгиб бедра. Она наклонилась к нему через стол, сокращая дистанцию до интимной. Он почувствовал лёгкий, прохладный аромат её духов.
«Первое правило, — начала она, и её взгляд приковал его к месту. — Никогда не извиняйся за то, чего не знаешь. Извиняются за ошибки. Незнание — это просто пустое пространство. А пустое пространство» Она сделала паузу, дав словам проникнуть внутрь. «Можно заполнить чем угодно. Чем захочешь. Или чем тебе позволят».
Её рука, та самая, с маникюром цвета вишни, потянулась через стол. Не к его лицу, нет. К его руке, которая все ещё судорожно сжимала ножку бокала. Её пальцы коснулись его костяшек. Сначала просто касание, лёгкое, как дуновение. Потом — мягкое, но недвусмысленное давление. Она разжала его пальцы один за другим, высвобождая хрусталь, и взяла его руку в свою.
«Второе правило, — продолжила она, глядя на их соединённые руки. Его — крупные, с выступающими суставами, но неловкое. Её — изящные, утончённые. — Женщины ценят уверенность. Но они обожают контролируемую неуверенность. Ту, что прячется за жестом, за взглядом. Ту, что даёт им понять — они здесь главные. Это их успокаивает. И заводит».
Она подняла его руку, повернула ладонью вверх. Её большой палец провёл по его линии жизни, медленно, изучающе. Он замер, не в силах пошевелиться, захваченный гипнотической простотой её действий.
«Ты сказал, она не дала тебе себя поцеловать. Это её потеря. Потому что ты» Она на секунду подняла на него глаза, и в них вспыхнул огонёк, который заставил его сердце пропустить удар. «У тебя прекрасный рот для поцелуев. Чувственный. Нетерпеливый. Нужно только показать ему, как».
Она отпустила его руку. Её собственные пальцы потянулись к пуговице на её платье — не к той, на которой они замерли ранее, а к следующей, почти на уровне груди. Перламутр мелькнул в свете лампы. Лёгкий щелчок. Материал слегка расступился, открыв не кожу, а чёрное кружево лифчика и глубокую тень между грудями.
Он забыл дышать. Вся его боль, всё унижение, весь несостоявшийся вечер сжались в тугой комок где-то в районе солнечного сплетения, а на первый план вырвалось нечто другое — жгучее, дикое, всепоглощающее любопытство, смешанное со страхом.
«Ты хочешь научиться?» — спросила она, и вопрос прозвучал не как предложение, а как вызов. Как последний шанс перейти черту, за которой нет пути назад.
Он не мог вымолвить ни слова. Он только кивнул, коротко, резко, чувствуя, как кровь стучит в висках.
Улыбка на её губах стала шире, настоящей. В ней было торжество и обещание.
«Тогда слушай меня. И делай всё, как я скажу».
Она не отвела взгляда. Держа его в плену этого гипнотического контакта, она медленно, будто исполняя ритуал, расстегнула еще одну пуговицу. Теперь вырез платья зиял, открывая большую часть черного кружевного лифа и упругую, бледную округлость груди, лишь наполовину скрытую тканью. Зрелище было откровенным, но в её подаче — не вульгарным. Это было преподнесение факта. Демонстрация.