Виктория Романова – Запретные удовольствия (страница 4)
Он поднялся, взял её за руку — уже не за запястье, а за саму ладонь, сцепляя пальцы, — и повёл к импровизированному ложу на полу. Она не сопротивлялась. Она знала. Её тело знало ещё раньше разума. Когда он мягко, но недвусмысленно направил её к матрасу, она поняла. Опустилась на колени, затем на четвереньки. Поза была подчинённой, но в её принятии было столько собственной воли, что это превращалось в акт власти. Она сама выбрала эту форму.
Она чувствовала его за спиной, его тепло, его приготовление. Михаил и Сергей замерли рядом, наблюдая, их дыхание стало частью саундтрека момента. Потом было движение сзади — не резкое, а уверенное, наполняющее, стирающее последнюю грань. Она вскрикнула — коротко, не от боли, а от интенсивности, от чувства полного принятия и поглощения. Он полностью был в ней.
Перед её лицом опустился Сергей. Его глаза были тёмными, полными немого вопроса и такого же немого восхищения. Она увидела в них своё отражение — растрёпанную, потерянную, безумно живую. Не говоря ни слова, она ответила на этот взгляд действием. Она потянулась к нему, закрывая последнее расстояние, и подарила ему оральные ласки.
И вот она оказалась в самом эпицентре. В точке, где сходились все линии напряжения этого вечера. Сзади — Иван, его ритм, его наполняющая её сила. Спереди — Сергей, его близость, его тихое преклонение. Где-то рядом был Михаил.
Мышцы напрягались и расслаблялись в такт двойному ритму. Мир окончательно распался на тактильные ощущения: жар, трение, влага, солёный вкус, тяжёлое дыхание, хриплый стон, вырывавшийся из её собственной груди. Мысли прекратились. Существовало только это — единое, пульсирующее поле плоти, желания и какой-то невероятной, животной благодарности за то, что она может чувствовать всё это так остро, так полно, так по-настоящему.
Сначала пришло ощущение — глубокое, сокрушительное, как подземный толчок. Оно зародилось где-то в самом низу живота, там, где пульсировало двойное соединение, и нахлынуло волной, сметающей всё на своём пути. Это был не просто оргазм. Это было извержение вулкана, тихий крик вселенной, заключённый в её теле. Мир на мгновение побелел, звуки отступили, осталось только это пульсирующее, ослепительное освобождение.
Иван почувствовал это. Он издал хриплый, сдавленный звук, его движения стали короткими, резкими, финальными. Затем — облегчение, разряд, тепло, разлившееся по её коже. Он замер, тяжело дыша, потом медленно освободил её, встал, и с лицом отражающим и усталость, и блаженное опустошение, отступил на кровать, наблюдая.
Пространство, которое он оставил, тут же заполнилось. Михаил был рядом, его руки уже лежали на её бёдрах, и прежде чем она успела что-либо осознать, он вошёл в неё — плавно, но с той самой уверенной силой, которая была в его молчании. Это было новое ощущение, другой ритм, другой размер. Он не спешил, двигался мощно и глубоко, как бы утверждая своё присутствие здесь и сейчас.
В это же время Сергей, чьё напряжение она чувствовала на своих губах, достиг своего пика.
И снова её накрыло. Оргазмы приходили не как отдельные события, а как отголоски первого, мощного взрыва, нарастая и затихая, синхронизируясь с движениями Михаила. Она уже не контролировала звуки, вырывающиеся из её горла, — это были хриплые, дикие крики наслаждения, чистые и нефильтрованные. Это была музыка этой ночи.
Она видела, как на неё смотрят Иван и Сергей. Их взгляды были разными — один с восхищением, другой с сосредоточенным интересом, — но оба были частью этого. Их внимание было ещё одним прикосновением, подливая масла в огонь её возбуждения. Она была зрелищем, и это знание зажигало её изнутри.
Затем Михаил достиг своей нирваны. Его движения стали жёстче, безудержнее. Его пальцы впились в её бёдра, прижимая её к себе, загоняя в последнем, сокрушительном толчке. Он издал низкий стон, и она почувствовала, как он задрожал. Они замерли — сплетённые, покрытые потом и запахом безудержной страсти.
Тишина, которая воцарилась потом, была иной. Не напряжённой, а насыщенной. Она медленно опустилась на матрас, чувствуя, как её тело, лёгкое и невесомое, буквально струится по поверхности. Она смотрела в потолок, улыбка не сходила с её губ. Никакого стыда, никакого сожаления. Только оглушительная, чистая ясность и чувство абсолютного, невероятного счастья от того, что произошло. Она сделала это. Она прожила это. Она была здесь и сейчас, и это было прекрасно.
Урок для девственника
Шёлковый шов на внутренней стороне манжеты раздражал. Ярослав нервно потянул рукав нового, пахнущего новизной пиджака, чувствуя, как капли пота выступают на спине под накрахмаленной сорочкой. Месяц. Целый месяц он откладывал с каждой стипендии и подработки курьером, чтобы устроить этот вечер. Этот столик в углу, за полуоткрытой дверью в общий коридор стоил половины его месячного бюджета. Но оно того стоило. Для Кати. Для их первого, по-настоящему взрослого свидания.
На столе — всё, как он заказывал по телефону, тщательно выговаривая непривычные названия: хрустальная ваза с одной алой розой (он прочитал, что это элегантно), серебряное ведёрко со льдом, откуда торчала узкая шея бутылки шампанского, две тарелки с лёгкими закусками и фруктами.
Он проверял телефон в двадцатый раз. 20:15. Она опаздывала на пятнадцать минут. «Наверное, пробки», — написал он. Сообщение осталось без ответа, отмечено одним сереньким галочкой. Отправлять второе сообщение казалось признаком отчаяния. Он положил телефон экраном вниз, взял салфетку, начал аккуратно отрывать от неё крошечные кусочки.
Именно в этот момент телефон зазвонил. Сердце ёкнуло с облегчением. Он схватил трубку, даже не глядя на экран.
«Кать? Ты где?» — его голос прозвучал выше обычного.
Пауза. В трубке слышалось лишь далёкое гудение города и её дыхание. Неловкое, виноватое.
«Ярик. Слушай. Я не приду».
Мир не рухнул. Он просто слегка накренился, став неестественно тихим и резким. Звук скрипки из колонок ресторана, доносившийся издалека, превратился в назойливый писк.
«Как? Почему? Но я же всё для тебя» — он прошептал, сжимая трубку так, что костяшки пальцев побелели. Он не кричал. В таком месте не кричали. В таком месте даже катастрофы должны были происходить с достоинством.
Её голос полился, быстрый, заученный, как скороговорка извинений: «Ты замечательный, правда. Но мы такие разные. Ты ещё, ты не понимаешь. Я встретила другого. Он старше. У него есть машина, планы. Это не твоя вина. Всё у тебя будет хорошо, я обещаю. Не расстраивайся, ладно?»
Он не слышал последних слов. Они пролетели мимо, как шум ветра. В ушах гудело. Он видел лишь алую розу, которая вдруг показалась не элегантной, а жалкой и пошлой. Видел пустую напротив него, шёлковую обивку стула, которая так и останется пустой.
«Я» — начал он, но слова застряли в горле комом.
«Пока, Ярик. Будь счастлив».
Щелчок. Тишина. Настоящая, гробовая. Он медленно опустил руку с телефоном на колени, продолжая смотреть в пространство перед собой. Мысли не приходили. Было только одно ощущение — ледяная, тошная пустота в груди, словно кто-то выскреб всё нутро аккуратной ложкой для мороженого.
Именно это молчание — тяжёлое, беспросветное, полное детского недоумения — и услышала Ольга, проходя мимо комнаты.
Она шла на ужин с подругами. Очередной. Где будут обсуждать взрослых детей, прыщавых внуков, нерадивых мужей, кремы от морщин и новую коллекцию в «Бриони». Такой предсказуемый вечер, что от него тошнило. В её сорок пять, чёрное платье-футляр облегало ещё безупречные формы, каблуки отбивали чёткий, уверенный ритм по паркету, но внутри было тихо и скучно.
И вот этот шёпот. Молодой, срывающийся, полный такой не отшлифованной боли, от которой она давно отвыкла. «Как? Почему? Но я же всё для тебя». И потом — тишина. Та самая, после которой мир уже никогда не будет прежним.
Ольга замедлила шаг. Рука с клатчем сама собой опустилась. Она бросила взгляд на полуоткрытую дверь. За ней угадывалась мужская фигура, сгорбленная над столом, одинокая в море ненужной теперь роскоши.
В её голове молнией пронеслись два варианта. Первый — продолжить путь к своему столику, к подругам, к вину, которое не согреет, и болтовне, которая не зацепит. Второй был безумием. Импульсом. Возмущением против этой несправедливости, разыгравшейся так театрально, и против собственной, затянувшейся скуки.
Она не стала выбирать. Тело выбрало за неё. Пальцы сами нащупали в сумочке телефон, отправили в общий чат быструю отписку: «Девочки, сорвалось. Экстренно. Позже объясню». Без смайликов.
Затем она сделала глубокий вдох, почувствовав, как лёгкие наполняются воздухом, пахнущим дорогой едой, кожей и чужим горем. И мягко, почти беззвучно, открыла дверь.
Он не услышал. Он всё ещё смотрел в никуда, телефон безвольно лежал на его коленях. На его лице, слишком юном для такого страдания, была написана только полная потерянность.
«Похоже, — сказала Ольга своим низким, бархатным, абсолютно спокойным голосом, — сегодня шампанское придётся пить нам двоим. Разрешите составить компанию?»
Ярослав вздрогнул, как от удара током.
Он посмотрел на нее невидящими, влажными глазами. Повинуясь не мысли, а инерции воспитания, он попытался встать — хорошие мальчики встают, когда к столу подходит дама. Но колени подкосились, и он грузно опустился обратно на стул.