Виктория Рогозина – Попробуй сбежать (страница 76)

Давид не обернулся. Он вышел в тёмный коридор, утонувший в полумраке закулисья, и пошёл быстрым, выверенным шагом, сворачивая туда, где не было ни охраны, ни артистов, ни людей Лирмана. Он знал этот лабиринт слишком хорошо — служебные проходы, технические лестницы, узкие коридоры без камер.

Сейчас ему было важно одно. Не пересечься. Пока — не пересечься. Скоро. Всё слишком близко, чтобы торопиться.

Глава 100

Давид стоял в полутени вип-ложи, опершись ладонями о холодное стекло ограждения, и смотрел вниз — туда, где сцена жила своим отдельным дыханием.

Сомнений не было. Это была она. Пусть в афишах значилось другое имя — «Феникс», пусть волосы теперь были ещё темнее, почти чернильными, а образ выстроен иначе — дерзко, вызывающе, с хищной эстетикой сцены, — он узнал её мгновенно. По посадке плеч. По тому, как она держала микрофон. По этому чуть запрокинутому подбородку, будто она не просила внимания, а брала его по праву.

Тёмные волосы стекали по спине плотной волной, ловя розово-фиолетовый свет софитов. Кожаный корсет обтягивал фигуру, подчёркивая силу, а не хрупкость, короткая юбка двигалась в такт музыке, будто была продолжением ритма. Перчатки, ремни, металл, блеск — она выглядела как сцена, собравшая себя в человеческий облик. И голос. Он ударил сразу, без разгона — плотный, глубокий, живой.

Так стоит ли плакать о мелких неудачах,

если вселенная даже не моргнёт?

Я пробовала быть чьей-то задачей,

но каждый решал меня наоборот…

Зал принял её с первой строки. Не из вежливости, а жадно. Люди тянулись к сцене, подпевали, поднимали руки, будто давно ждали именно этих слов, именно этого голоса.

Давид сжал челюсть. Она не выглядела сломанной. Не выглядела жертвой.

Попробуй изменить себя —

и ты поймёшь без лишних слов:

шансы изменить других

ничтожней, чем вера в вечную любовь…

Она пела — и зал пел вместе с ней, будто это был не разогрев, а кульминация вечера. Фобос чуть наклонился вперёд, скользнув взглядом вниз, в танцевальную зону. Аглая была там — растворившись в толпе и атмосфере, улыбалась. Но почти сразу он перевёл взгляд обратно на сцену, прищурился и тихо, почти себе, отметил:

— Хороша…

Давид не ответил. Он смотрел только на неё. И пытался понять. Амнезия? Или бегство, выверенное, отчаянное, единственно возможное? Или же есть что-то ещё — глубже, сложнее, опаснее, чем он привык учитывать? Она подняла взгляд — не на випку, не в его сторону, просто вверх, в свет, — и в этот миг в груди Давида что-то тяжело, глухо сдвинулось. Феникс. Да. Имя было выбрано слишком точно.

Давид не отрывал от неё взгляда до последней ноты, и чем дольше смотрел, тем сильнее росло это неприятное, зудящее ощущение несостыковки. Да, зал мог принять скованность за волнение. Первый тур, новая сцена, чужая публика — логичное объяснение. Но он знал Ванессу слишком хорошо. Она двигалась точно, выверенно… и всё же иногда будто запаздывала на долю секунды. Как если бы тело помнило одно, а разум — другое. В одном из поворотов она едва заметно ограничила амплитуду, а потом — совсем не сценически — прикрыла бок ладонью. Не демонстративно. Почти рефлекторно.

Давид чуть склонил голову, прищурился. Так не двигаются, когда просто волнуются. Это было движение человека, который знает, где у него слабое место. Или где болело слишком сильно.

Музыка оборвалась. Последний аккорд утонул в реве зала. Ванесса, или же «Феникс», выдохнула, улыбнулась, поклонилась, принимая аплодисменты, и исчезла за кулисами. Свет сменился, сцена опустела, но внутри Давида напряжение только усилилось.

Он поднялся, коротко кивнув своим людям, и вышел из вип-ложи. За кулисами было людно, но он видел всё слишком ясно. Лирман. Высокий, уверенный, чересчур спокойный для человека, который якобы просто «бизнесмен». Он вручил Ванессе огромный букет — орхидеи, безвкусно дорогие, показательно роскошные. Она улыбнулась ему — тепло, искренне — и позволила взять себя за руку и увести через служебный выход. Они направились в сторону ресторана напротив.

Давид наблюдал несколько секунд, потом расслабленно двинулся следом, не ускоряя шага. Теперь всё происходило на его территории. Клуб, район, люди — всё здесь дышало его правилами. И если раньше Лирман мог прятать её, увозить, закрывать доступ, то сейчас… Сейчас он был гостем.

— Не вмешиваемся, — тихо бросил Давид, не оборачиваясь. — Пока.

Он смотрел в спину уходящей пары и думал только об одном: «Если она с ним добровольно — я это увижу. А если нет…»

Он чуть усмехнулся. Тогда Эрику Лирману придётся очень быстро понять, где заканчивается его влияние.

Шаги Давида по залу были почти неслышны — мягкий ковёр глушил звук, музыка и смех растворяли присутствие чужих людей. Его сопровождение осталось чуть поодаль, ненавязчиво, как тень, — ровно настолько, чтобы никто не сомневался: он здесь не один, но и не для показательной сцены.

Ванесса сидела боком к проходу. Она смеялась — легко, открыто, чуть запрокидывая голову. Тёмные волосы спадали на плечи, пальцы бездумно играли салфеткой, а в глазах было то самое живое, искрящееся тепло, от которого у Давида на долю секунды перехватило дыхание. С ним она так не смеялась. Это ударило неожиданно — глухо, в солнечное сплетение. Коротко. Больно. Он заставил себя не замедлять шаг.

Эрик что-то говорил, наклонившись к ней, и она слушала его внимательно, будто в мире сейчас существовали только они двое. Эта картина была слишком… правильной. Слишком домашней. Слишком чужой.

Давид остановился в паре шагов от столика.

— Давно не виделись, Ванесса, — холодно сказал он.

Глава 101

Имя упало между ними, как стеклянный шар, разбившись о тишину. Ванесса вздрогнула. Не театрально — резко, всем телом. Улыбка сползла с губ, пальцы сжались, салфетка смялась. Она подняла глаза и уставилась на него с неподдельным изумлением.

— …Вы… — она запнулась, моргнула, будто пытаясь сфокусироваться. — Простите, мы знакомы?

Эрик медленно посмотрел на людей Дзержинского, оценивая ситуацию, положив ладонь на край стола. Его взгляд стал внимательным, острым, оценивающим.

— Есть проблема? — спокойно спросил он, но в голосе уже слышалась сталь.

Давид не отвёл взгляда от Ванессы. Он изучал её лицо — каждую мелочь, каждую микрореакцию. В этих серых глазах не было узнавания. Ни вспышки памяти. Ни тени страха, который она не умела скрывать раньше.

Только растерянность. И… осторожность.

— Проблема в том, — медленно ответил Давид, — что ты сейчас смотришь на человека, который год искал тебя по всему миру.

Ванесса побледнела. Не сильно, но достаточно, чтобы это заметил только тот, кто знал её слишком хорошо.

— Эрик… — тихо сказала она, не отводя взгляда от Давида. — Кто это?

Лирман встал. Плавно, без резких движений, встал между ними, чуть закрывая её собой — жест почти инстинктивный.

— Это Давид Дзержинский, — произнёс он ровно. — И, боюсь, разговор с ним — не то, что тебе сейчас нужно.

Давид усмехнулся едва заметно.

— Решаешь за неё? — он перевёл взгляд на Эрика, впервые позволяя себе холодный интерес. — Или ты и имя ей тоже выбрал? А может рискнул и фамилию дать?

Ванесса резко поднялась со стула.

— Меня зовут Лана, — отчётливо сказала она, глядя Давиду прямо в глаза. — И если вы что-то путаете, то прошу… оставьте нас.

Тишина зазвенела. Давид смотрел на неё долгую секунду, потом медленно кивнул, будто соглашаясь с чем-то внутри себя.

— Конечно, — произнёс он негромко. — Мы ещё поговорим. Обещаю.

Он развернулся так же спокойно, как и подошёл, чувствуя на спине напряжённый взгляд Лирмана — и растерянный, колючий взгляд Ванессы. Лана. Имя резануло сильнее, чем он ожидал. Выходя из ресторана, Давид привычно закурил.

Пламя зажигалки на миг осветило его лицо — резкое, собранное, почти неподвижное. Он сделал медленную, глубокую затяжку, задержал дым в лёгких, будто надеясь, что вместе с никотином удастся втянуть в себя хоть какое-то объяснение происходящему. Не получилось. Он выдохнул, наблюдая, как дым распадается в холодном ночном воздухе. Реакция Ванессы… нет, Ланы — не нравилась ему категорически. Это не была игра. Не была попытка спрятаться. Не было ни той едва заметной вспышки узнавания, ни напряжённого замирания, которое невозможно подделать, если человек тебя помнит и боится. Она смотрела на него так, как смотрят на незнакомца, который вдруг нарушил границы — с вежливым страхом, растерянностью и желанием укрыться за тем, кому доверяешь.

Она действительно его не узнала.

В соседнем здании гремел концерт «Эскапизма» — басы били по стеклу, толпа ревела в унисон, где-то там Ария рвала зал, но Давид слышал всё это как сквозь толщу воды. Его мысли крутились вокруг одного.

Что она помнит? Где обрыв памяти?

Он вспомнил её движения на сцене — ту едва уловимую скованность, рефлекторное прикрытие бока. Травма или что-то иное? Однако, отчасти становилось понятным несколько вещей. И почему она спокойно рядом с Лирманом. И то, что не пыталась сбежать. Даже то, что она смотрела на него как на опору. Для неё Эрик был не похитителем, не игроком в чужой партии — он был тем, кто подобрал её с земли. Тем, кто дал имя, крышу, безопасность. В мире, где прошлое — чёрная дыра, человек, протянувший руку, автоматически становится центром вселенной.