Виктория Рогозина – Хулиганка для ботаника (страница 19)

— Что вы тут делаете? — тихо, сквозь зубы произнесла она.

Мужчина удивлённо вскинул брови, будто его и впрямь поразила такая реакция.

— Как это что? — проговорил он с фальшивой обидой. — На родительский день приехал. Меня пригласили, вот я и пришёл. Дочку свою навестить! А она неблагодарная, как была... так и осталась!

Он шагнул ближе, размахивая руками. Алиса не отступала.

— Пошли вон, — холодно сказала она, голос глухой, словно из-под земли.

В следующее мгновение мужчина сорвался. Замахнулся. Быстро, размашисто, словно много раз делал это прежде.

Но Алиса была быстрее.

Одним отработанным движением она перехватила его руку, вывела из равновесия, и, не давая ни секунды опомниться, резко оттолкнула — мужчина покачнулся и с грохотом полетел вниз по лестнице.

Гул стоял в коридоре, как на стадионе перед началом матча. Кто-то ахнул. Кто-то замер. А Алиса стояла ровно, как будто это было частью плана.

Он застонал внизу, поднимаясь медленно, ругаясь, но, по сути, не пострадал — слишком невменяем, чтобы успеть испугаться, слишком неуклюж, чтобы что-то повредить.

Женщина кинулась к нему, причитая глухо:

— Господи, Лёша, ты как? Живой? Ну что ты опять... мы же хотели как лучше...

— Не появляйтесь в моей жизни больше, — произнесла Алиса, глядя сверху вниз. Голос был ровным, почти бесцветным. Как у человека, которому больше не больно — потому что там, внутри, уже всё выжжено.

В этот самый момент снизу на лестничной площадке возник Алексей Иннокентьевич, окружённый двумя преподавателями. Он поднимал голову, словно услышав шум, и остановился, окинув происходящее удивлённым взглядом.

— Что тут происходит? — его голос был ровным, но с едва уловимой ноткой беспокойства.

Отец Алисы не растерялся. Он мгновенно принял вид несчастного, обиженного человека, который прибыл к дочери с добрыми намерениями, а вместо благодарности получил...несправедливость.

— Вот, посмотрите! — начал он, размахивая руками и театрально хватаясь за бок. — Это вот так вы тут учите детей?! Она меня, отца родного, с лестницы сбросила! Да ей не место тут! Вы бы проверили, кого вообще берёте! Она же... неуправляемая! Недостойна тут учиться!

Алиса вздрогнула. Словно каждая фальшивая интонация этого человека превращалась в пощёчину, от которой невозможно уклониться. В груди болезненно сжалось.

Глаза преподавателей метались от него к ней, вглядываясь в лица, в реакцию, будто пытаясь что-то уловить между строк.

Но Алиса не стала ничего объяснять. Не оправдываться. Не доказывать.

Просто развернулась на пятках и пошла прочь, не говоря ни слова. Голову держала прямо, шаг — твёрдый, но в этом было что-то отступающее. Отрезающее.

Матвей стоял немного позади и наблюдал за этой сценой с выражением крайнего раздражения. Когда мужчина внизу начал повторять что-то насчёт «воспитания» и «наказания», он медленно закатил глаза.

«Хулиганка,» — мысленно отметил он, но в этом определении, вопреки тону, прозвучала не насмешка, а... уважение. И что-то похожее на тревогу.

Глава 23

Холодный воздух резал кожу, но Алиса его не чувствовала. На уличной спортивной площадке, почти опустевшей к вечеру, она стояла перед тренировочной грушей, вцепившись в перчатки, будто хотела разорвать их на части. Сердце стучало в висках, в груди — колотилась пустота.

С глухим звуком кулак врезался в резину. Потом ещё один. И ещё. С каждым ударом Алиса пыталась выбить из себя не злость — нет, злость она берегла — а то ощущение, что всё снова рушится. Что всё, чего она добивалась с таким трудом, снова уходит из-под ног, как тонкий лёд весной.

Матвей был прав. Он говорил об осторожности, о том, что репутация важна… а она что? Бездарно, глупо, как всегда — сорвалась. И теперь всё. После такой сцены Алексей Иннокентьевич наверняка сделает доклад, и не только он. На глазах у преподавателей, других студентов… Да они с радостью спихнут её обратно в ту дыру, из которой она выбралась. В триста шестую школу. Туда, где у неё не было ни будущего, ни даже надежды на него.

Алиса снова ударила. И снова. Кулак резанул по воздуху, грушу качнуло. Боль отозвалась в запястье, но ей было плевать.

— Чёрт… — процедила она сквозь зубы и со злостью пнула грушу, как будто могла стереть её с лица земли.

Глаза предательски щипало. Алиса вскинула голову, пытаясь проглотить эту волну. Нет. Не сейчас. Не здесь. Если она сейчас заплачет — всё, тогда точно конец. Тогда победит он. Победят они.

Груша покачнулась, словно насмехаясь, и Алиса снова ударила. Резко, зло, как будто весь мир был перед ней — и она могла выбить из него хоть каплю справедливости.

— Давай, Алиса, давай… — выдохнула она себе под нос. — Только не сломайся. Не смей.

Она видела их всего пару раз — и каждый из них оставил след, будто ожог. Не шрам даже, а нечто глубже, внутри.

Отец… Грубые руки, запах перегара, искажённое гневом лицо. Он не разговаривал — приказывал. А когда Алиса не слушалась, поднимал руку. Первый раз — когда она не убрала со стола вовремя. Второй — когда не захотела идти в магазин среди ночи. А дальше она уже сама не помнила, что было поводом, а что — просто привычкой.

Мать… Тонкая, сухая, с нервными руками и голосом, натянутым как проволока. Она не била — нет, но слова её резали сильнее пощёчин. «Ты как отец, такая же злая…», «Никому ты не нужна, и мне не нужна…» — это Алиса помнила дословно. Как пластинка, заевшая на одном треке.

Она снова ударила грушу. Раз — за ту зиму, когда мерзла на лестничной клетке. Два — за день рождения, о котором никто не вспомнил. Три — за каждое «ты не такая, как надо».

Руки устали. Боль в костяшках казалась правильной, заслуженной — как будто именно её она и должна была чувствовать, а не ту, другую, что стояла комом в груди.

Алиса медленно опустила руки. Прижалась лбом к груше. Глаза закрылись сами. Тишина. И только в груди — знакомая пустота, холодная и глухая.

— Надо дышать, — прошептала она себе. — Просто дышать.

Но даже воздух в этот момент казался тяжёлым.

Кто-то откашлялся, и девушка чуть скосила глаза и увидела Алексея Иннокентьевич, который с вежливой улыбкой спросил:

— Мы можем с вами поговорить?

Алиса едва заметно вздрогнула. Она не оборачивалась сразу — просто стояла, прижав лоб к груше, будто надеялась, что та примет на себя весь её вес, все её мысли, всё, что расползается внутри.

— Чёрт, — тихо прошептала она, едва слышно.

Её сердце дернулось, но не от страха — от злости. Злости на себя, на жизнь, на тех, кто снова вторгся в её мир, пытаясь в нём что-то сломать, перекроить, при этом даже не удосужившись понять, что за человек перед ними.

Она медленно выпрямилась, провела рукой по лицу, стирая пот и ту предательскую влагу, что почти пробилась на глаза.

— Говорите, — не оборачиваясь, произнесла она. Голос был ровный, но в нём звенела усталость. — Если пришли сказать, что я недостойна — давайте. Лучше сразу.

За спиной послышались шаги — неспешные, аккуратные. Алексей Иннокентьевич остановился чуть поодаль, не нарушая дистанцию.

— Я не собираюсь вас упрекать, Алиса. Просто хочу понять, — мягко сказал он.

Она наконец обернулась. Лицо у неё было упрямым, подбородок чуть вскинут, губы поджаты. Но глаза… В глазах бушевало всё: гнев, усталость, и — будто в самом-самом глубоком слое — отчаяние.

— А что тут понимать? — с усмешкой сказала она. — У меня такая семья. Некоторые приносят в колледж пироги от мам, а у меня — сотрясение от отца. Всё просто, правда?

Алексей Иннокентьевич на мгновение замолчал. Он смотрел на неё внимательно, будто взвешивая слова, не торопясь с выводами.

— Я видел многое за свою жизнь, Алиса. И, поверьте, знаю, как непросто приходится тем, кто прорывается из того... из чего вы, очевидно, вышли. Я не пришёл осуждать вас. Я пришёл понять — готовы ли вы бороться дальше. Не руками. А вот здесь, — он коснулся пальцами виска, — и здесь, — положил руку на грудь, — где живёт характер.

Алиса молчала. Она хотела быть резкой, колкой. Хотела оттолкнуть его, как отталкивала всех, кто делал вид, что понимает. Но что-то в его голосе... в его спокойствии… останавливало.

Она лишь чуть пожала плечами:

— Я всё равно никому не нужна. Таких, как я, в умные колледжи не берут.

Алексей Иннокентьевич чуть наклонил голову, и его голос стал твёрже:

— Таких, как вы, берут туда, где ценят силу духа. Вы впечатлили многих. Не боевыми приёмами — а тем, как держитесь. Несмотря ни на что. Не торопитесь ставить на себе крест, Алиса. Возможно, вы удивитесь, кто всё ещё за вас.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив после себя тишину… и искру надежды, едва заметную, как свет далёкой звезды.

Алексей Иннокентьевич остановился, будто что-то вспомнил, и вернулся на пару шагов назад. Лицо его потемнело от внутреннего чувства вины, а голос стал тише, но не менее твёрдым:

— Знаете… Я ведь ещё и хотел извиниться, — он провёл рукой по затылку, будто пытаясь стряхнуть груз слов, — В НеоПолис мы берем ребят из самых разных социальных групп. Это наш принцип — давать шанс. На новую жизнь. На развитие. На выход из того, где было темно, грязно, и не по их вине.

Алиса молча смотрела на него, не двигаясь. Слова будто проникали сквозь кожу, вызывая болезненное, но живое эхо.

— Когда мы понимаем, что ребёнка воспитывают не родители, или когда они не участвуют в жизни, — продолжил он, — мы… ищем их. Привозим. Только на один день — показать. Не всегда, но иногда это работает. Иногда отец или мать, увидев, чего добился их ребёнок, меняются. А иногда — это просто акт… закрытия гештальта, что ли.