Виктория Рогозина – Хулиганка для ботаника (страница 21)

Он хотел возразить. Хотел сказать, что всё можно изменить, что она не права, что у неё есть шанс… Но слова застряли в горле. Потому что где-то в глубине он знал — в чём-то она действительно права.

В её голосе не было жалости к себе — только сухая, голая правда, сказанная человеком, который многое видел и больше не верит в сказки. Матвей отвёл взгляд, сжав губы. Он молчал. И от этого молчания Алисе вдруг стало ещё тяжелее.

Матвей усмехнулся, но в его взгляде не было веселья.

— Думаешь, у меня всё было идеально? — спокойно произнёс он. — Моя мать, Оливия, была той ещё охотницей за деньгами. Забеременела мной, чтобы удержать отца. Он, конечно, сразу всё понял. Развелся. Меня оставил себе. Она… исчезла. И, да, — Матвей пожал плечами, — была прислуга, были учителя, няни. Только никто из них не любил меня. Им платили. А отец… он был хорошим человеком. Но холодным. Строгим. Рядом, но как будто за стеклом.

Алиса резко села, её лицо перекосилось от злости:

— Ой-ой, бедненький несчастненький богатенький сыночек, — передразнила она. — Сломался под тяжестью золотых ложек? Правда? Страдал под пледом из кашемира, пока учителя Гарварда репетировали с тобой английский?

— Не говори так, — тихо сказал Матвей. — Я не сравниваю. У нас разные боли. Но это не значит, что моя не настоящая.

Он посмотрел на неё прямо, не мигая.

— Я не прощаю своей матери. И не идеализирую отца. Но я выбираю не быть их продолжением. Ты можешь тоже выбрать. Или сдаться.

Алиса на секунду замерла. Где-то в груди кольнуло — не от жалости к нему, нет. От того, что в его голосе прозвучало то, что она не ожидала услышать: понимание.

— А ты, значит, решил меня спасти? — с нажимом спросила она, в голосе всё ещё звучал сарказм, но уже тише, слабее.

— Нет, — ответил он просто. — Я просто не хочу, чтобы ты себя уничтожила. Ты стоишь большего. Даже если пока сама в это не веришь.

Алиса смотрела на него холодно — глаза как лёд, ни капли тепла, ни одного проблеска. Словно всё, что он говорил, отскакивало от невидимой стены, за которой она давно спряталась. И именно это больше всего раздражало Матвея.

Он отвернулся, провёл рукой по волосам, чувствуя, как в груди нарастает злость — на неё, на себя, на весь этот абсурд. Зачем он вообще что-то объясняет? Зачем доказывает? Пытается достучаться до девчонки, которая с каждым словом будто бросает ему вызов? Хулиганка. Упрямая, колючая, невозможная.

— Да что с тобой не так, Орлова?.. — выдохнул он, почти шепотом, как себе.

Он знал: такие, как она, ломают чужие правила, живут по своим, и если врезаются в чью-то жизнь, то навсегда. Она бесила его до дрожи, до скрежета зубов, до желания хлопнуть дверью и забыть.

Но стоило ей отвернуться, как в нём всё сжималось. Потому что вместе с этим бешенством, упрямым сопротивлением и вечной бравадой он видел — как ей больно. Как она устала. Как держится из последних сил, чтобы никто не увидел, что внутри всё давно растрескалось.

И где-то на дне его раздражения жила странная, пугающая нежность. Он не хотел этого. Не планировал. Но всякий раз, когда смотрел на неё — злую, обиженную, исцарапанную жизнью — внутри что-то смещалось. Будто сердце на секунду сбивалось с ритма.

Матвей закусил губу и хмуро посмотрел на неё снова.

— Чёрт бы тебя побрал, — буркнул он и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава 25

Мила вышла из комнаты в гостиную, по пути поправляя волосы и зевая. Остановившись на полпути, она удивлённо вскинула брови. В комнате царила неожиданная тишина — почти домашняя. Валера, развалившись на кресле, читал с планшета какой-то учебник, рассеянно покачивая ногой. Матвей сидел на диване, глядя на экран, где шёл документальный фильм про жизнь в мегаполисах, и одновременно одной рукой, не глядя, собирал кубик-рубик.

— Алиса не возвращалась? — осторожно спросила Мила, обводя взглядом комнату. В её голосе прозвучала легкая тревога.

Матвей повернул голову, отрываясь от экрана.

— Я думал, она придерживается постельного режима, — сказал он сухо, но с ноткой беспокойства в голосе.

Мила мотнула головой, вздохнула:

— Да, я тоже так думала… Но её нет. Может, в библиотеке задерживается? — Она попыталась сказать это с лёгкой улыбкой, но тревога пробежала в её взгляде. — Хотя уже одиннадцать…

Валера отложил планшет, скривившись.

— Орлова? В библиотеке в такое время? Да она же с книжками только на дуэли выходит, — пошутил он.

Мила прикусила губу, не ответив. Матвей нахмурился, встал и медленно подошёл к окну. За стеклом мерцал свет фонарей, а в воздухе висела вязкая тишина позднего НеоПолиса.

— Надо проверить, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне это всё не нравится.

Матвей молча опустился обратно на диван и выдернул из кармана планшет. Его пальцы привычно скользнули по экрану, вводя многоступенчатый код доступа. Через пару секунд перед ним открылись внутренние камеры наблюдения — привилегия, положенная отличникам, доверенным старостам и тем, кто, как он, занимался координацией мероприятий.

Он ввёл имя: Алиса Орлова. Программа начала искать её последние появления.

Мила и Валера притихли, наблюдая, как выражение лица Матвея меняется с сосредоточенного на напряжённое. Он прокручивал видеофайлы быстрее, ускоряя запись, пока не остановился. На одном из кадров Алиса, одетая в серую толстовку и джинсы, с капюшоном на голове, тихо вышла из корпуса. Дальше — как она проходит через внутренний двор. Камера над проходной чётко зафиксировала, как она садится в жёлтое такси.

— Не может быть… — выдохнул Матвей.

Он увеличил изображение. На экране отчётливо видно, как Алиса захлопывает за собой дверь и смотрит в окно, не оборачиваясь. Машина плавно тронулась и исчезла за пределами поля зрения. Последняя камера, на выезде из наукограда, подтвердила: Алиса Орлова покинула НеоПолис.

— Она… уехала? — спросила Мила еле слышно, подходя ближе.

Но Матвей уже не слышал. Он резко поднялся с места, схватил куртку с вешалки и, не сказав ни слова, бросился к выходу.

— Матвей! — крикнул Валера, поднимаясь из-за стола. — Ты куда?!

Дверь уже захлопнулась. Матвей бежал. По лестнице, мимо вахты, на улицу. Сердце стучало где-то в горле. Он не понимал, как, зачем, почему. Только одно было ясно — он должен догнать её. Любой ценой.

Матвей почти налетел на капот своей машины — старая, но надёжная модель, которую отец держал «на будущее». Он с трудом попал ключом в замок зажигания, сердце билось в ушах, а пальцы дрожали от напряжения. Мотор завёлся с первого раза, и он, не дожидаясь прогрева, сорвался с места, выехав с парковки на ночную дорогу НеоПолиса.

Ветер бил в стёкла, фары выхватывали из темноты только узкую ленту асфальта. Матвей сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Он прекрасно знал, что отец будет в бешенстве — самовольно сел за руль, без прав, в середине ночи. Но сейчас это казалось ничтожным. Он не мог думать ни о чём, кроме одного: куда она могла уехать?

— Ну подумай, подумай... — бормотал он себе под нос, вглядываясь в ночную дорогу. — Не к родителям... точно не к ним. В триста шестую школу? Вряд ли. У неё же даже вещей с собой не было…

Он вспомнил её взгляд — потухший, равнодушный, будто в ней действительно больше ничего не осталось. Она не просто убежала. Она сдалась.

— Чёрт... — выдохнул Матвей и резко перестроился, едва не задев встречную машину.

Вариантов было много — и одновременно не было ни одного. Не было зацепок, кроме одной мысли: если Алиса не верит, что у неё есть будущее, значит, она вернулась в прошлое. Туда, откуда её вытащили. Туда, где всё началось.

Он прибавил скорость. Надо было догонять.

Матвей влетел в Краснобейск ближе к полуночи — сонный город встречал его оранжевыми всполохами фонарей, редкими прохожими и пустыми витринами круглосуточных магазинов. Из колонок глухо играло радио, но он не слышал ни слов, ни музыки — только свой собственный пульс, грохочущий в ушах, и скрип шин на асфальте, когда он вписывался в очередной поворот.

На улице мелькала одна и та же картина: облупленные фасады, редкие машины, запоздалые пешеходы, спешащие домой. Матвей то и дело бросал взгляд на экран бортового компьютера, прокручивая в голове всё, что знал об Алисе. Он уже был готов просто ездить кругами, выискивая её за каждым углом, вглядываясь в лица тех, кто шел по тротуарам, — пока вдруг не вспыхнула память.

Её глаза. Тот самый взгляд — отрешённый, тёмный, будто Алиса уже давно поставила точку, но вежливо позволяет другим продолжать диалог. В этом взгляде не было надежды, не было веры. Только усталость и немой вопрос: «Зачем всё это?»

Матвей цокнул языком, резко дернул руль и свернул с освещённой трассы на узкую, давно разбитую дорогу, ведущую в старую часть города. Подвеска застонала, фары выхватили из темноты покосившиеся заборы, сломанные качели, гаражи с облупленной краской и навечно закрытые киоски с мутными окнами.

Он знал, куда ехать. Потому что если Алиса где-то и могла оказаться, то только там — в своём личном аду, где прошло её детство. В квартире, которую она упоминала однажды вскользь, словно это был постыдный эпизод, который лучше не вспоминать. Дом с облупленной штукатуркой, выцветшими номерами на дверях, с площадкой, на которой пахло мокрым бетоном, кошачьими метками и чужими разборками.