Виктория Павлова – Облик неизбежности (страница 43)

Он так искренне сопереживал, что у меня на глаза навернулись слезы. Пусть неверными методами, но он заботился о дочери.

— Папа, — назвать Шона Рейнера папой показалось настолько естественно, что я удивилась, к чему было столько сомнений. Он замер, его сердце забилось чаще, и на меня обрушилась волна смятения и щемящей тоски. Пришлось сглотнуть ком в горле, прежде чем продолжить. — Знаю, ты хочешь меня защитить. Понимаю. Но не так. Когда они ходят за мной, это словно… — голос мне отказал.

Отец молчал, переживая сомнения, недовольство, досаду. Надо что-то придумать, другой выход из положения. Убрать охрану.

— Дело вовсе не в доверии, — произнес он. — Понимаешь? Можешь выходить из дома в любое время и посещать любые места какие захочешь.

Я отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Я буду звонить каждый час. Или писать сообщения. Тебе придется придумать, как будешь оправдываться, постоянно отвлекаясь на совещаниях.

Он все еще колебался. Я отлично понимала его беспокойство. Я разделяла его. Но жить, каждый день осознавая себя мишенью, было выше моих сил. Виктор еще не получил то, что хотел, и вдобавок я унизила его побегом.

Больше всего ужасало, что кто-то еще может пострадать. Список и так был не маленький: Келли, Шлоссер. Кто следующий? Адаберта? Моя охрана? Отец?

— Не отключай на своем телефоне GPS и нигде его не оставляй, — требовательно произнес отец. — Если захочу узнать, где ты, то просто открою приложение. А если меня что-то смутит, то позвоню.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнула я.

— Надо купить тебе GPS-датчик. Вставишь в кулон, и я всегда буду знать, где ты.

Я опешила. Он что, собирается чипировать меня как собаку?

— Давай договоримся: если тебя что-то не устроит, то ты сразу скажешь, — говорил отец, пока я приходила в себя от последнего заявления. — Держать в себе переживания не самая лучшая тактика. Будет неплохо, если ты станешь рассказывать о трудностях или сомнениях раньше, чем они испортят тебе жизнь.

Я кивнула, размышляя о GPS-датчиках. Разве их придумали не для животных? Отец же не серьезно предложил?

Он внезапно напрягся, в нем снова вспыхнуло смятение, тут же сменившееся решимостью, сдобренной горечью.

— Раз уж зашел разговор.… Уделишь еще несколько минут? — Он дождался, пока я кивнула. — Присядем?

От его серьезного тона по спине пробежал холодок. Я неохотно прошла к дивану. Начало уже не нравилось.

Отец молчал минуты две, рассматривая ветки за окном.

— Как продвигается учеба?

— Нормально. Хорошо.

— Тебе нравится заниматься с мисс Митчелл?

Я заколебалась. Наверное, пора рассказать о своих подозрениях. Вдруг будет смеяться? Или не поверит? Или, еще хуже — разозлится?

— Тереза, понимаю, тебе сложно. Столько всего произошло. Но я надеялся, что облегчаю тебе жизнь, а не делаю ее невыносимой.

Я замерла, пытаясь понять, к чему он ведет.

— Тебе не нравится жить в моем доме? Ты мне не доверяешь?

Наверное, тоже подозревает мисс Митчелл, иначе, зачем спрашивал про учебу. Но ему нужны доказательства, верить на слово никто не будет.

— Все дело в горных лыжах.

— Что? — он приподнял брови. — В каких лыжах? Я говорю о немецком.

О немецком? Одного знания немецкого недостаточно, чтобы обвинить учительницу в связи с Виктором.

— Зачем ты скрываешь, что знаешь немецкий? — строго спросил он.

Запылали щеки, и я вжалась в угол дивана. Хотела уличить другого, а попалась сама. Пока отец рассказывал, что мисс Митчелл раскусила меня сразу же, но не знала, что с этим делать, я сгорала со стыда. Отец сыпал и сыпал вопросами: почему скрыла, когда успела выучить. Я ведь собиралась быть откровенной, значит нужно признаться.

— Я выучила его в Этерштейне.

Отец затих, и я осторожно глянула на него. Он сидел с непроницаемым лицом, потом хмыкнул и обманчиво небрежно спросил:

— И ты боялась признаться? Почему?

— Из-за эмпатии, — я безнадежно вздохнула.

— Из-за эмпатии? — он оторопел, а потом насупился, откидываясь назад и складывая руки на груди. — Что за чушь? Ты не могла так быстро выучить немецкий. Тебя учила Келли?

— Не думаю, что она его знала, — во мне поднялось возмущение. Ведет себя, словно на допросе.

— Тебя учила мать? — он явно сам удивился предположению. Наверное, размышлял, откуда у Адаберты появились педагогические способности. Мог не трудиться, у нее их и не было. Я мотала головой и злилась все больше.

— А ты не задумывался, какая связь между мисс Митчелл и Виктором? А что, если она шпионит для него?

У отца расширились глаза, и он шумно втянул воздух.

— Так ты этого боишься? Что она — шпион Виктора?

— Может быть шпионом, — я пожала плечами. — Мы же ничего о ней не знаем.

Отец прокашлялся. Выглядел, словно и не переживал.

— Неужели думаешь, я допустил бы ее к тебе, предварительно не проверив? Я знаю о ней все: полную биографию, родителей, друзей, коллег, ее политические взгляды и даже предпочтения в еде.

Вот же я идиотка! Наверняка после случая с Германом папа проверяет всех с еще большим пристрастием. Наверное, и Кэти не стоит подозревать?

— Так что ты совершенно напрасно переживала. — Я хотела напомнить о лыжах, но тут папа добавил: — Нельзя подозревать всех любителей горных лыж в связи с Виктором. Связь должна быть более специфическая. Или ее невозможно увидеть сразу. — Он улыбнулся. — Если бы все было так просто, то все преступники уже сидели бы в тюрьме.

Я тихо злилась, то ли на себя, то ли на папу. Не мог раньше сказать?

— Не стоит беспокоиться о Викторе, — мягко произнес он. — Если он что-нибудь задумает, я узнаю. И уж точно не нужно его бояться. Поняла?

Я неохотно кивнула. Будет ли Виктор столь любезен, что сообщит папе о надежном способе избавиться от его дочери?

Кукушка в больших напольных часах выскочила из домика. Мы прослушали восемь ку-ку, и комната снова погрузилась в тишину.

— Тереза, — папа пересел поближе и взял за руку. На меня тут же вылился ушат ярких эмоций, закружив в водовороте сожалений, беспокойства, нежности и озадаченности. — Я очень стараюсь делать все правильно, но иногда мне нужна твоя помощь. Так как ты выучила немецкий?

Больше доверия не помешает. К тому же все равно собиралась признаться.

— У меня эйдетическая память. Я запоминаю лица, названия, карты, страницы книг, события. И не забываю.

Пока отец боролся с ошеломлением, я размышляла о своей дурацкой памяти. В большинстве случаев это удобно. В Неваде в Рэд Рок Каньоне, когда мы с Келли сошли с туристического маршрута и забрели в дикие места, нашу карту унес ветер, но схема осталась в моей голове, поэтому мы без проблем выбрались. Или с немецким: мне понадобилось меньше месяца, чтобы научится понимать устную речь. Но иногда горы информации лезли в голову в совершенно неподходящий момент, мешая сосредоточиться. Или, например, Келли. Каждый раз, когда я о ней вспоминала, перед глазами проносилась сцена ее убийства. Эмоции не тускнели и не забывались. Неужели и через пятьдесят лет мне суждено вздрагивать при мыслях о Келли? Если, конечно, Виктор не убьет меня раньше.

Отец долго хмурился, а потом попросил меня молчать об эмпатии и эйдетической памяти. Он реагировал как Келли, та тоже запрещала использовать эмпатию и сердилась, когда я за ней «подглядывала». Зачем нужна способность, от которой одни неприятности? Все шарахаются, как от чумной.

Отец пообещал уладить все вопросы с учительницей. Он выпустил мою руку, но его выдавало выражение лица и интонации. Каждый раз, когда он говорил о мисс Митчелл, словно смущался.

Мы молча сидели на диване, пока в кабинет не заглянула кухарка:

— Мистер Рейнер, ужин готов. Я ухожу домой.

— Да, Марина, спасибо, — рассеянно кивнул отец.

Я вскочила с дивана и оглянулась. Отец выглядел таким ошеломленным, что мне стало смешно.

— Да, еще кое-что. — Он застыл в ожидании. — Обычно я сплю не больше четырех часов в сутки. Это тоже с рождения. Келли сходила с ума, пока я не выросла.

И выскочила из кабинета. На сегодня откровенности достаточно.

Проснувшись на рассвете и наблюдая, как несмелый солнечный свет подкрашивает желто-алым стопку книг на столе и голубую футболку на стуле, неожиданно для себя самой я обнаружила, что счастлива. Почти как в детстве, когда сидела на берегу реки и смотрела на течение, или когда наблюдала как птица-мать учит птенцов летать. Но теперь чувство стало интенсивнее, словно, вместе со мной выросла и способность наслаждаться каждой секундой. Проснулся внутренний голос и напомнил, что угрозы не исчезли, ситуация не изменилась, но я быстренько заткнула назойливый шепот. Подумаю об этом позже. Сегодня начинается еще один чудесный день.

Глава 14. Преодоление

Девятого октября, в день, когда мне исполнилось семнадцать, папа подарил мне машину. Пока я приходила в себя от неожиданного подарка, он обещал научить водить. Отметить день рождения папа решил на ферме Ника и Лорейн и сам сел за руль, отпустив Грегори домой. Охрана с нами не поехала. Вряд ли это можно было списать на беспечность, скорее, на уверенность: отец не опасался нападений. Я размышляла над этим всю дорогу и отвлеклась только на недовольные взгляды Лорейн, которая встречала нас, поджав губы. Странно, что она вообще согласилась пустить нас в свой дом. В больнице она вела себя миролюбиво, но не верилось, что гнев просто сменился на милость.