Виктория Павлова – Облик неизбежности (страница 27)

Ошеломительное унижение прошило тело, отозвавшись пульсацией в висках. Я ненавидела Виктора, себя, зал, платье и всю свою жизнь. Я игрушка без права голоса. И маркиз демонстрировал это снова и снова, закидывая мишурой красивых нарядов, драгоценностей и комплиментов.

Видимо, я пыталась вырваться, потому что он еще крепче прижал меня, делая больно и со странной усмешкой заглядывая в лицо. На каблуках я стала почти одного роста с ним, и его лицо, очутившееся ближе, чем я привыкла, показалось мне лицом дьявола. Наверняка он понял, что со мной что-то не так, потому что темное чувство внутри него вспыхнуло сильнее, превратив улыбку в злую гримасу.

— Милый друг, позвольте представить вам графа Артау из Кремс-ан-дер-Донау. Мне повезло застать графа проездом через Этерштейн и пригласить в мое скромное имение.

Он снизошел до меня, вернувшись к английскому языку, но забыл, что подарил мне свое имение. Я не хотела знакомиться с графом Артау. Зачем? Скорее всего, он просто часть спектакля. Он нужен, чтобы сыграть шестой акт под названием «Бал».

Однако, когда бледный пожилой человек в дорогом костюме взял мою руку, я ощутила его искреннее восхищение и признательность за предоставленную возможность. Он просто пленник обстоятельств и даже не подозревает об этом.

— Рада знакомству, — я испытала благодарность за его настроение.

Эмоции Виктора ворочались внутри, лишая сил, сбивая с толку. В глазах двоилось, я с трудом разглядела пожилого господина в сторонке и парочку стареющих кумушек за ним. Дальше на стуле сидел совсем дряхлый старец, наверное, лет за девяносто и просто смотрел в пол. Я обвела взглядом зал — вычурно и богато одетые гости демонстрировали всем желающим открытые морщинистые плечи и декольте, неестественные прически, обвисшие животы. Здесь собрались одни старики и старухи. Как это понимать? Но потом я представила картинку: юный принц, влюбившийся в принцессу на балу, помогает ей сбежать, чтобы сыграть свадьбу, а злобный дядя остается с носом.

Я расхохоталась так громко и с таким удовольствием, что весь зал затих и посмотрел на меня. Продолжая посмеиваться, я бросилась к господину, ожидающему своей очереди, а потом к следующему, и к следующему. Приседая в реверансах, пожимая руки, восклицая, как я рада их видеть и кивая всем напропалую, я начала задумываться, не переусердствую ли, но бес внутри не хотел останавливаться. Острые вспышки чужих эмоций проносились во мне, оставляя тяжелые отпечатки. Эмоции гостей колебались от почтительной признательности до завистливой ненависти, вынуждая сдерживать то слезы, то смех. Музыка стала глуше, словно уши заткнули ватой. Мир отодвинулся, превратившись в театральные подмостки, и безликие статисты возникали ниоткуда, чтобы, опалив чувствами, тут же исчезнуть в туманной дымке. Не различая лиц и слов, я вертелась сапфировым вихрем в толпе возбужденных гостей. У нас бал, разве можно стоять столбом?

Кто-то повел меня танцевать. Его волосы сползли на бок, и я не удержалась. Парик оказался мягким и приятным на ощупь. Бес внутри меня снова протянул руку, но парик сменился новым кавалером с тусклой признательностью и запахом обезболивающей мази. Вспышка — и у меня в руке появился бокал. Смех рвался наружу вместе с пузырьками воздуха в шампанском. Я расхохоталась и осушила бокал до дна. И тут же осознала ошибку. Ударило в голову и бросило в пот. Я застыла, ожидая реакции тела на такую неожиданность. Оно ответило тяжестью и ощущением эйфории.

Мир съежился, и я поняла, что куда-то двигаюсь, только когда гнев и ярость Виктора проникли под кожу острыми когтями. Он тащил меня из залы, даже не пытаясь быть деликатным, впившись пальцами в плечо и ругаясь сквозь зубы. Его шипение вгрызалось в уши, а блестящий пол и бордовый ковер в коридоре показались чрезмерно яркими и ненастоящими. Затащив в комнату, Виктор швырнул меня на кровать и яростно зашипел:

— Ты ведешь себя безобразно, позоришь меня и свою мать. Ты потеряла всякий стыд. Что на тебя нашло? Здесь собрался весь цвет европейской знати, а ты ведешь себя как умалишенная. Я ведь предупреждал, что со мной не стоит портить отношения.

Упрямый инстинкт вопил не сдаваться. Я села и расхохоталась Виктору в лицо. Впервые за все время его эмоции выражали то, что он чувствовал на самом деле. Без дежурной маски благодушия и вежливости он оказался заурядным скучным человеком с гримасой испуга на лице. Он так боялся утратить контроль над ситуацией, что стал смешон, когда я заставила его страх показаться наружу.

— Здесь все ненастоящее, и ты не настоящий. У тебя нет надо мной власти, — заявила я, продолжая хохотать.

Виктор вцепился в меня и встряхнул. Мой смех оборвался, когда клацнули зубы, но снова прорвался с новой силой вместе с колючим недоумением Виктора.

— Ты выбрала неверный путь, — прошипел он в лицо. — Как бы тебе не пришлось пожалеть.

Меня рассмешила угроза, и я снова захохотала, упиваясь его растерянностью.

Донесся голос Адаберты, но Виктор отпихнул меня и вышел, захлопнув дверь. Хохот превратился во всхлипы, неконтролируемая дрожь сотрясала тело. В большом и тяжелом платье было неудобно, но попытавшись расстегнуть молнию сбоку, я не справилась. Зубы стучали, и эта дрожь пугала. Я не могла ее сдержать, хотя она и забирала все силы. Пытаясь успокоиться и взять себя в руки, я делала только хуже, поэтому просто легла и ждала, когда все закончится.

Видимо, я впала в забытье, потому что потом реальность представлялась вспышками: Сабина наклонилась надо мной, голос Адаберты, незнакомый мужчина с заботливым взглядом и добрыми руками, пылинки в солнечном луче, ночь.

Когда я открыла глаза и поняла, что нахожусь в текущем моменте и реальность остановила бег, то огляделась по сторонам. Я одна, за окном сумерки. Непонятно, начало или конец дня. Тело ломило, словно накануне я преодолела все одиннадцать тысяч футов Маунт-Худа. На мне было что-то вроде пижамы, и я не помнила, когда ее надела. Последние воспоминания представлялись сумбурными и скомканными. Я болела или это последствия эмоционального срыва?

Когда за окном рассвело, я поняла, что начинается новый день. День, который не принесет ничего хорошего. Я застонала и вцепилась зубами в подушку. Тоска по свободе и желание покинуть это место рвали на части. Ненависть к Виктору ослепляла. Я оказалась не готова к таким сильным эмоциям и провалилась в вязкую черноту. Когда я наконец выбралась из колодца забытья, оказалось, что по комнате ходит Адаберта и делает вид, что наводит порядок.

Увидев, что я смотрю на нее, она укоризненно произнесла:

— Ты разочаровала нас, Тереза. Твое поведение просто непростительно. Я три дня вымаливаю у Виктора прощение за позор, который пал на него по твоей вине, — она сокрушенно склонила голову. — Видимо, ты уже заболевала, и все это оказалось для тебя слишком тяжело. У тебя была сильная лихорадка. Нам даже пришлось вызвать врача...

Я отвернулась от нее и перестала слушать.

Несколько дней из-за слабости я не могла встать с постели. В голове ворочались тяжелые мысли, от которых ночами снились кошмары. Унылое однообразие нарушала только Сабина со своей неизменной тележкой. Есть не хотелось, во рту все время стоял железистый привкус. Когда я смогла встать, первым делом проверила дверь: заперта. Решетка на окне не поддавалась, и я долго изучала каминную трубу, пока не поняла, что не пролезу.

Меня больше не выводили на трапезы в гостиную и на выгул в саду. Я словно лишилась всех привилегий. Красивые платья висели на вешалке, и я с отвращением смотрела на них по дороге в уборную. У Адаберты пропал интерес к занятиям немецкому, уроки танцев тоже отменились, как и уроки истории. Про других учителей никто уже и не заговаривал. У меня появилась уйма свободного времени. Я пробовала читать, но не могла сосредоточиться. Развлекала себя тем, что швырялась в запертую дверь фарфоровой посудой и злорадно ухмылялась, наблюдая, как осколки разлетаются по всей комнате. Представляя, что швыряю ее в лицо Виктору. На третий раз Сабина привезла еду в пластиковой посуде.

Ждать было невыносимо. Почему Шлоссер возится так долго? Неужели нужно так много времени, чтобы организовать побег? Не копает же он тоннель. Я уже и сама была готова рыть землю, только бы сбежать. Я же в средневековом замке! Вдруг тут уже есть тайные ходы? Глупо, но хоть какое-то отвлечение. Если Шлоссер не справится, найду другой выход — просочусь в вентиляцию или отыщу окно без решетки. Что угодно, только бы не оставаться рядом с Виктором.

Я начала простукивать пол и искать любые подозрительные щели. Только эта цель давала силы вставать с кровати и жевать то, что приносили. Этому занятию я отдавала все ночи, застывая днем в блаженном оцепенении. Я обследовала каждый дюйм комнаты и ванной. Оставалась только гардеробная. Я старалась не думать о том, что буду делать, если не найду ничего и там, а Шлоссер так и не выйдет на связь. Тогда у меня больше не будет цели.

Играть по их правилам становилось все тяжелее. Обдумывая перспективу застрять в замке надолго, я испытывала тошноту и отвращение. Даже способность связно думать терялась, не выдержав отчаяния. Такая жизнь — стихия Адаберты. Я представляла себя на ее месте, пропускала через себя ее тщеславие и восторг от мишуры, и становилось легче. Если бы еще можно было научиться лицемерию Виктора, чтобы мать от меня отстала.