Виктория Лукьянова – Свобода выбора (страница 9)

— Напомню ещё раз: ты всегда можешь обратиться за помощью, Вероника. Не бойся рассказать чтото, — его глаза снова встретились с моими. В полумраке они казались почти чёрными, бездонными, будто в них можно было провалиться. — А теперь иди спать к себе. И выкинь дурные мысли из головы.

Я укуталась в плед и пошла. Босые ноги касались холодного паркета, и от каждого шага по телу пробегала дрожь — не от холода, а от тишины, которая обступала со всех сторон, словно проверяя, насколько я хрупкая.

На последок обернувшись. Ричард продолжал смотреть в окно и думать о своём. О чёмто, что знает только он. Лунный свет падал на его лицо, а тени от ветвей за окном медленно ползли по стене за его спиной, будто ночь пыталась дотянуться до него, но каждый раз останавливалась в сантиметре от плеча.

Глава 11

Веро́ника

Трибуны взвыли, будто прорвало плотину: визг, крики, хлопки, чейто смех, слившийся в один сплошной гул. Победа. Элиас был прав — они вышли победителями. Толпа скандировала его имя, и оно катилось по рядам, как гром по небу: «Элиас! Элиас!»

Я и Мира тоже присоединились — подхватили этот ритм, этот общий восторг, который на секунду мог обмануть, будто всё в порядке. Элиас заметил нас среди болельщиков, улыбнулся и приложил руку к сердцу. А потом команда подняла его на руки и подбросила несколько раз. Смех звенел, как разбитое стекло, — острый, счастливый, настоящий. Все уже обсуждали предстоящую вечеринку, строили планы, смеялись, и в этом шуме пряталась надежда, что если говорить достаточно громко, то страх не сможет пробиться внутрь.

А я стояла и дрожала. Не от холода — от того, что внутри всё сжалось в тугой узел, который никак не получалось развязать. Несколько дней я пыталась договориться сама с собой: «Ещё немного. Ещё один день. Ты справишься». Но сон всё равно ускользал, растворялся в темноте, а вместо него приходили тени, которые мерещились в каждом углу. Казалось, вотвот скрипнет дверь, раздадутся шаги, и ктото войдёт — незваный, тяжёлый, знакомый до дрожи.

— Так ты придёшь? — Мира смотрела на меня, пытаясь поймать мой взгляд, будто хотела убедиться, что я всё ещё здесь, с ней, а не гдето там, где темно и тихо.

Я кивнула. Просто кивнула, потому что слов не было. И пошла прочь, и каждый шаг отдавался внутри, как удар молотка по стеклу.

Вся дорога до особняка была похожа на путь на каторгу — не изза расстояния, а изза того, что каждый метр приближал меня к разговору, которого я боялась больше всего. Но какой смысл оттягивать неизбежное? Лучше сделать сейчас, пока ноги ещё держат.

Дом встретил меня тишиной — такой густой, что она казалась почти осязаемой, словно стены впитывали все звуки и не хотели их отдавать. Дворецкий спокойно кивнул: «Все дома. Дмитрий у себя в кабинете».

Я постучала. Тишина. Будто дом затаил дыхание. Я приоткрыла дверь — и меня встретила пустая комната: дубовый стол посередине, справа — небольшой диванчик, а по всей поверхности стола — разбросанные бумаги, будто ктото торопливо перебирал их и так и не успел сложить.

Любопытство, острое и болезненное, как царапина, взяло верх. Раньше я никогда не заходила сюда: не было надобности, да и не хотелось нарушать эту границу взрослой, серьёзной жизни Дмитрия. Теперь же я села в его кресло — оно казалось огромным, чужим, слишком большим для меня. И начала перебирать документы.

Выписки со счетов. Суммы, от которых становилось не по себе — огромные, пугающие. Я невольно нахмурилась, будто эти цифры могли объяснить, почему всё так сложно. Дальше — вырезки из новостей, заголовки о пропавших людях, дела, которые так и не раскрыли.

И тут взгляд зацепился за чёрную толстую папку. Она лежала чуть в стороне, будто её пытались спрятать, но не успели. Я открыла её — и в глазах отпечаталось собственное имя: «Орлова Вероника Сергеевна. Год рождения». Дальше шли страницы с информацией, собранной с пугающей тщательностью: увлечения, друзья, что нравится, что не нравится. А следом — фотографии.

Я взяла одну из них в руки. Мы с мамой. На снимке я улыбаюсь, а мама… Она тоже улыбается, но теперь я вдруг увидела то, чего раньше не замечала: натянутость этой улыбки, лёгкую тень в глазах, знакомую до боли грусть. Как я могла этого не видеть? Как могла думать, что всё хорошо?

Перебирая снимки, я замечала одно и то же: везде у мамы эти грустные, будто уставшие глаза. Дальше шли листы с заметками о моей жизни. «Выяснить парня не удалось» — эта строчка ударила по вискам, как резкий звук в тишине. Он искал Егора. За моей спиной. Собирал информацию, будто готовился к войне, в которую меня не собирался посвящать.

Эта папка была не просто досье — она была компроматом на меня. Соцсети, важные места, круг общения… Всё, что составляло мою жизнь, было здесь, разложено по полочкам, как экспонаты в музее, куда мне нельзя заходить.

Я быстро перелистывала страницы, и вдруг из стопки выпал пожелтевший, потрёпанный временем листок. Я подняла его, развернула — и от прочитанного слёзы сами покатились по щекам, обжигая кожу.

«Дорогой сынок! Не хочу уходить, не попрощавшись. Отец снова поднял на меня руку. Пришлось врать Вероничке, что я упала изза болезни. Каждый раз она всё меньше и меньше мне верит. Не могу смотреть в её грустные глаза. Сколько раз я пыталась сбежать, но он снова возвращал меня сюда. В эту золотую клетку. Не хочу, чтоб она росла и видела это. Прости, что тебе пришлось всё это наблюдать. Знай, я в лучшем мире. Обещай заботиться о сестре. Ей без тебя никак. Скажи Веронике, что я умерла изза болезни. Она не должна знать правды. Я люблю вас, даже там, на том свете. Ваша мама».

Я не могла поверить. Все мое представление рушилось как карточный домик, от дуновения ветерка. Слова расплывались, смешивались с моими слезами, но смысл пробивался сквозь эту пелену, как лезвие сквозь ткань. Неужели всё, что я знала о своей жизни, было неправдой? Неужели отец был ещё хуже, чем я могла себе представить? Он довёл маму до того, что ей не осталось другого выхода.

Лист выскользнул из пальцев и упал на пол. Рука сама собой прикрыла рот, чтобы сдержать крик, который рвался наружу, царапая горло. Дмитрий знал. Всё это время он знал и молчал. Прятал правду под маской заботы, под словами «всё хорошо», и теперь каждое из них звучало как ложь — не злая, но от этого не менее разрушительная.

Я торопливо сложила всё как было, будто если вернуть документы на место, то и правда останется запертой в этой комнате. Встала, вышла, не оглядываясь. Дом, который я считала убежищем, вдруг стал чужим, холодным, пропитанным тайнами, которые душили.

Не могла больше находиться здесь. Ноги сами понесли меня в гараж. Я схватила первые попавшиеся ключи, прыгнула за руль, и всё дальше делалось на автомате: поворот ключа, рывок с места, ворота, открывающиеся автоматически, вечерняя дорога, на которой уже зажигались фонари, будто пытались разогнать темноту, которая наступала со всех сторон.

Слезы лились, застилая обзор, и дорога превращалась в размытую полосу света и тени. Я ввела адрес в навигатор и просто следовала маршруту, не думая ни о чём, кроме того, чтобы оказаться там, где шумно, где можно спрятаться в толпе.

Спустя какоето время я оказалась у места, где вечеринка уже набрала обороты. Музыка вырывалась из дверей, смешивалась с голосами, смехом, топотом ног. Молодёжь танцевала, пела, радовалась жизни, будто мир был устроен просто и справедливо.

Мира приветливо протянула мне коктейль. Она, как всегда, выглядела безупречно — улыбка, лёгкий наклон головы, будто ничто не могло её задеть. А я только успела стереть с щёк разводы туши, но скрыть то, что творилось внутри, было невозможно.

Я взяла бокал и опустошила его залпом. Потом ещё один. И ещё.

Мир вокруг начал двигаться быстрее, будто ктото крутил ручку скорости, и кадры летели мимо, не давая остановиться, подумать, почувствовать. Всё слилось в один поток: свет, музыка, голоса, чьито руки, смех, который звучал слишком громко, слишком фальшиво.

«Почему я не могу так? Почему всё всегда идёт не так?» — эта мысль билась в голове, как птица о стекло. Будто пластинку то и дело заедало, и я никак не могла поймать тот момент, когда можно просто наслаждаться музыкой, просто быть счастливой.

А вечеринка кружилась вокруг меня, яркая, шумная, живая — и я была в её центре, но в то же время гдето на краю, за невидимой чертой, которую не могла переступит.

Глава 12

Дмитрий

— Дэвид! Вероника ещё не пришла? — я развернулся к дворецкому.

Он ответил, что она пришла около часа назад. Искала меня. Направлялась в кабинет.

Сердце ухнуло вниз. Я поднялся обратно по лестнице, почти бегом. Вошёл в кабинет.

Но её там не было.

Всё как и было. Бумаги, стол, лампа. Но тут в глаза бросился один непримечательный листок. Но такой дорогой сердцу.

Нет. Нет. Нет.

Поднимаю и понимаю, что, скорее всего, он бывал у неё в руках. Он был слегка влажным. Совсем чутьчуть. Но этого хватило, чтобы мир провалился кудато вниз, в темноту, откуда нет выхода.

Кулак разрезает воздух и ударяется об столешницу.

— Блять!

Я не имею понятия, как объясниться. Что сказать. Как смотреть ей в глаза после того, что она прочитала. После того, что я прятал от неё все эти годы.

— Блять! Блять! Блять! — срываюсь на крик.