Виктория Лукьянова – Свобода выбора (страница 8)

Пары тянулись долго. Преподаватели бубнили чтото про экономику и историю, но их голоса проходили сквозь меня, как через пустую комнату. Руки выводили буквы на автомате, а голова была гдето далеко. Элиаса и Миры рядом не было — они учились на год старше, тот же факультет, но другой курс. Без них стены академии казались выше, а коридоры — длиннее.

На обеде договорились сходить куданибудь перекусить.

Я вышла на воздух. Элиас с Мирой уже ждали на парковке. Парень предложил сесть в его спорткар без крыши — машина переливалась на солнце, и от одного вида этого блеска стало легче, будто чтото яркое и бесполезное могло отвлечь от настоящего. Ветер трепал волосы, Мира чтото рассказывала и смеялась, Элиас крутил руль одной рукой, и на секунду — только на секунду — показалось, что всё нормально.

Ресторанчик, который выбрала Мира, оказался маленьким и уютным: плетёные стулья, тент от солнца, запах трав и оливкового масла. Еда была превосходной, и я впервые за день почувствовала голод.

— Ну так что, ты придёшь на игру? — парень вырвал из мыслей.

— А… да, конечно, — делаю глоток коктейля. Холодный, с кислинкой, и от него по пищеводу растекается приятный холод.

— А после вечеринка в честь победы, — протянула девушка.

— Вы так уверены в победе? — я выгнула бровь, а парень усмехнулся.

— Иначе никак.

Остаток обеда прошёл за непринуждённой беседой. Но я то и дело поглядывала в окно, проверяя: всё ли тихо, не стоит ли кто у входа, не мелькает ли знакомый силуэт. Всё было спокойно. Но спокойствие это было тонкое, как лёд, — казалось, достаточно одного движения, чтобы треснуло.

После пар они разъехались, а я осталась на парковке — водитель задерживался. Солнце било в затылок, асфальт дрожал от жары, и вокруг было слишком пусто.

— Может, примешь моё предложение, конфетка? — этот самонадеянный голос — и рука на пояснице. Ладонь тяжёлая, горячая, будто клеймо. От прикосновения по телу прошла волна отвращения, мурашки — не те, что от страха, а от брезгливости.

— Блять, прекрати называть меня так. Я тебе не конфетка, — сорвалось с губ раньше, чем успела отфильтровать.

— Ты конфетка. А твоё сопротивление вызывает интерес. Люблю строптивых сук, — он сказал мне это прямо в лицо. Так близко, что я почувствовала запах мятной жвачки и чегото сладковатого. И тут подъехала моя машина. Водитель вышел, готовый разорвать Макса на части, но я остановила его жестом руки.

— Пошёл ты на хуй, Хантер, — показала средний палец и села в машину. Готова поклясться, что он провёл языком по нижней губе — медленно, будто пробуя на вкус то, что ещё не успел получить. Чёрт. Одни психи вокруг.

До дома добрались быстрее, по ощущениям. Я вбежала в помещение в поисках безопасности. Прохлада дома обняла со всех сторон, и я выдохнула, будто вынырнула изпод воды.

На лестнице стоял Дмитрий.

— Всё хорошо, принцесс? — он спустился и внимательно посмотрел мне в глаза.

Я не сдержалась. Обняла его, вжалась, утыкаясь лицом в его рубашку, и зарыдала. Чёрт. Плачу посреди прихожей. Рубашка пахнет чемто знакомым, тёплым, и от этого запаха слёзы текут ещё сильнее.

Его рука гладит мои волосы. Молча. Без вопросов. Просто гладит.

Несколько минут — и я успокаиваюсь. Но плечи подрагивают.

Рядом почувствовала ещё одно тепло. Подняла голову и вижу нахмуренного Гранда. Он стоит чуть в стороне, но от него идёт жар, как от камина. Он смотрит то на меня, то на Дмитрия, прижимающего меня к себе. На его лице ничего не читается, но в глазах — чтото, чему я не могу дать названия.

— Нужна помощь? — спросил он у Дмитрия. Тот лишь пожал плечами.

— Эй, что произошло? — пальцы Дмитрия подняли меня за подбородок. Его глаза тёплые, зеленые, с морщинками у уголков от привычки щуриться.

— Тяжело просто, — я тру лицо руками. Кожа мокрая, горячая, веки припухли. Стою в таком уязвимом положении перед тем, кто питается чужим страхом. Шмыгаю носом. — Адаптируюсь.

Обхожу их. Чувствую их взгляды на спине — один тёплый, тревожный, второй — холодный, изучающий. Поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг отдаётся в пустом холле.

Я не должна была себе позволять плакать. Но пальцы всё ещё дрожали, и никак не хотели останавливаться.

Глава 10

Веро́ника

Я вижу его. Егор прямо передо мной, держит за горло, чтото кричит. Но я не могу разобрать ни слова. Не могу пошевелиться. Слёзы текут по лицу. Я чувствую эти горячие капли, обжигающие кожу, будто каждая — маленькая искра, оставляющая след.

Смотрю в его серые, холодные глаза. Он как обычно безупречен. Строгий костюм, одеколон… Нет. Он таким не пользовался. В этом запахе — чужая нота, резкая, неестественная, и от этого несоответствия внутри всё сжимается ещё сильнее.

Чувствую тряску. Открываю глаза. Вскакиваю, будто выныриваю из воды, хватая ртом воздух.

Я в гостиной, на диване, укрытая пледом. Не знаю, кто это сделал.

А передо мной — тёмные, как чёрные дыры, глаза. И этот чёртов одеколон: густой, древесный, с горьковатой нотой, от которой хочется зажмуриться. От него. Гранд сидел в ногах, слегка поддавшись вперёд, и внимательно смотрел. Не шевелился. Будто боялся спугнуть момент, когда я возвращаюсь из кошмара в эту комнату.

Я тяжело дышу, не могу успокоиться. Воздух входит в грудь рваными кусками, будто его мало, будто он слишком густой, чтобы заполнить лёгкие.

— Что тебе снилось? — говорит полушёпотом. Гостиная без света, лишь из коридора, из приоткрытой двери, просачивается узкий луч и ложится на пол бледной полосой, будто граница между безопасным и опасным. За окном — тишина, такая плотная, что слышно, как гдето далеко щёлкает ветка.

— Ничего… — осматриваю помещение на опасность. Каждый угол кажется глубже, чем должен быть, каждая тень — чуть плотнее, будто в ней прячется чтото, ждущее своего часа.

Чувствую его пальцы на щеке. Он вытер ими слёзы. Медленно, осторожно, будто касался не кожи, а чегото хрупкого, готового рассыпаться от лишнего давления.

Я что, плакала? Взаправду? Наяву?

Он смотрит слишком внимательно, убирает руки от моего лица. От прикосновения остался лёгкий жар, будто на коже отпечатался контур его пальцев.

— Что тебе снилось? Ты кричала, — голос стал чуть строже. Не просьба. Требование, завёрнутое в полушёпот, чтобы не разрушить тонкую тишину комнаты.

— Это не имеет значения, Гранд, — голос подрагивает, но пытаюсь сохранить спокойствие, натягиваю его на себя, как тонкую рубашку, которая вотвот порвётся.

— Имеет, Орлова. Последние дни ты сама не своя. И я жду объяснений. Если чтото происходит, я должен знать. Можешь не говорить Дмитрию, но не мне.

Он прав. Последние четыре дня я схожу с ума от ощущения, что вотвот откроется дверь и зайдёт Егор. Что его шаги прозвучат в коридоре — ровные, уверенные, как удары метронома, отсчитывающего секунды до катастрофы. Что его запах — тот самый, идеальный, безупречный — заполнит комнату раньше, чем он войдёт. Но он не появлялся. И я лишь извожу себя этим, накручивая страх до дрожи, до тошноты, до бессонницы, которая царапает изнутри.

Тёмные глаза скользят по моему лицу. Он держится отстранённо, но проявляет интерес. Не как друг. Не как защитник. Как человек, который привык видеть слабые места и оценивать их ценность.

Тяжёлый выдох. Присаживаюсь, подтягивая ноги к груди, обхватываю колени руками. Смотрю на пальцы — кажется, будто они вовсе не принадлежат мне. Будто это руки когото другого, того, кто уже сдался.

Не выдержав его взгляда, сдаюсь, не поднимая глаз.

— Бывший снился.

Тишина ложится между нами, тяжёлая и осязаемая. Даже часы в холле будто перестали тикать.

— Что же делал твой бывший, что ты рыдаешь от снов с ним, — он слегка наклонил голову. Глаза сверкают в темноте от лунного света из окон. Он был встревожен? Или это просто хищный интерес, замаскированный под заботу? Разобрать невозможно. Его лицо — как маска, вырезанная из камня, и только глаза живые, слишком живые, будто в них крутится какойто свой, отдельный механизм.

Радует, что Дмитрий не рассказал ему подробностей… Или рассказал. Но сейчас он хочет услышать от меня. И в его голосе нет тепла. Есть настойчивость, будто от моего ответа зависит чтото большее, чем просто моё спокойствие.

— Он был ненормальным, — горькая улыбка появляется на лице. И истерический смешок, который звучит слишком громко в этой густой тишине, как неуместное вторжение. — Позволял себе многое, что я по глупости прощала…

Тяжело было это признавать. Слова царапали горло изнутри, выходили вместе с воздухом, который всё ещё не хотел задерживаться в лёгких. Но это правда.

Мужчина откинулся на спинку и поймал мой взгляд. Удержал. Не отпустил.

— Ты совсем молода и совершишь достаточно ошибок. Это опыт. Теперь будешь внимательнее при выборе парня.

И это говорит тот самый Гранд, которому понравилось гонять меня по лесу. Я усмехаюсь. Криво, без веселья, просто чтобы хоть както сбросить напряжение, сковавшее челюсть.

— После него я вообще не готова к отношениям.

Нет, я не ненавижу мужчин. Просто не вижу себя с кемто. Как будто та часть меня, которая умела открываться, свернулась в тугой узел гдето глубоко внутри и отказывается разжиматься.

Гранд отвёл взгляд к окну. Видела, как приподнимались его плечи при каждом вздохе. Как он хмурится о чёмто, раздумывая. Лунный свет очерчивал его профиль — острую скулу, жёсткую линию челюсти, тень от ресниц на щеке. В этот момент он выглядел почти обычным. Почти живым. Но эта «обычность» только пугала сильнее: она показывала, что под маской прячется человек, у которого есть свои собственные тени.