Виктория Лукьянова – Свобода выбора (страница 12)

Я бросила недовольные взгляды на мужчин по бокам, чувствуя, как внутри снова закипает злость.

— Что-то у меня нет аппетита, — тихо сказала и встала, направляясь к выходу.

Услышала, как Дмитрий сжал челюсти так, что послышался скрип зубов, и на секунду мне стало его почти жаль. Но только на секунду.

В коридоре было тихо, и этот покой казался почти нереальным после всего, что случилось. Я остановилась, прислонившись к стене, и закрыла глаза, пытаясь собрать себя по кусочкам. Впереди был ещё один тяжёлый вечер — и я не знала, хватит ли у меня сил его пережить.

Уже начало темнеть, и сумерки медленно пробирались в окна, затягивая комнату густой синевой. Ричард позвал меня поговорить. Собрав все силы в кулак, я пошла в его кабинет. Но вместо него там был Дмитрий. Который был удивлён не меньше моего. Стоило мне переступить порог, как дверь за мной закрылась — тяжело, глухо, с финальным щелчком замка, будто отрезая путь назад.

— Твою мать! Откройте! — я бросилась к двери, начала толкать, бить в неё ладонями. Дерево даже не вздрогнуло — оно стояло, как стена, равнодушное и непробиваемое.

Дмитрий почти бесшумно подошёл и сам попробовал открыть. Рука легла на ручку, потянула — безуспешно. Он повернул ещё раз, с силой, и я видела, как напряглись мышцы на предплечье, как побелели костяшки. В комнате повисла тишина, в которой особенно громко слышалось наше дыхание: моё — рваное, злое, его — сдержанное, напряжённое. Но дверь не поддалась.

Приняв свою участь, брат отошёл к окну. За стеклом город уже зажигал первые огни, и они казались далёкими, чужими, как всё, что происходило со мной сейчас.

— Я хочу извин…

— Заткнись! Не хочу тебя слушать! — не дала ему договорить, и мой крик заполнил кабинет, ударился о стены и вернулся эхом, давя на уши, заставляя сжиматься внутри.

— Вероника, — он стоял, подняв руки в примирительном жесте, ладонями вперёд, — дай объясниться.

Он был серьёзен. Я видела, как пульсирует вена на его лбу, как он стискивает зубы, пытаясь сохранить спокойствие, которого я ему не дам. В этой попытке сдержаться было что-то невыносимое — будто он считал, что может всё уладить одним ровным тоном.

— Ещё хоть слово, и я врежу тебе. Клянусь.

Он просто встал посреди помещения и развёл руки, открываясь. Позволяя делать с ним что пожелаю.

— Давай, бей. Но я продолжу, — он поймал мой взгляд, и что-то в его глазах поменялось. Может, увидел, что я готова рвать и метать, что не оставлю от него мокрого места.

И я ударила. Прямо в бок. Вложила всю силу, что смогла собрать, — и всё равно вышло жалко. Дмитрию хоть бы что. Он даже не сдвинулся, только чуть сжался, принял удар в себя, как принимал, наверное, всё в этой жизни: молча, не жалуясь, будто это было его долгом — выдерживать.

Каждое его слово я сопровождала ударом. Не желала слушать — ни про отца, ни про мать, ни про то, почему всё так получилось. Он говорил, а я била, и с каждым разом выходило всё слабее, потому что злость уходила, а на её месте оставалась пустота, холодная и липкая, заползающая под кожу.

Дмитрий прижал меня к себе, крепко, пытаясь что-то объяснить, и его голос дрогнул — впервые за всё время. Но я вырвалась и схватила первое, что попалось под руку. Подставка врезалась в стену за ним, разлетелась на куски. Следом полетели книги с полок, цветы, декор. Брат уворачивался, ловил, не пытаясь остановить. Один цветок он поймал на лету, бережно, как будто это самое ценное в комнате, и поставил его на стол, словно хотел сохранить хоть что-то целым среди этого хаоса. И от этой его бережности меня затрясло ещё сильнее.

В итоге я просто выдохлась. Села на пол, посреди разгрома, среди осколков и перевёрнутых страниц, и тяжело задышала, чувствуя, как дрожат руки, как стучит сердце где-то в горле, мешая дышать. Он сел напротив, прямо на пол, скрестив ноги. Молча. Не приближаясь. Между нами лежали разбросанные книги, осколки и годы молчания, которые не собрать, не склеить.

— Я исполнил последнее желание матери, — сказал он тихо, и голос был ровным, слишком ровным, будто он заранее отрепетировал каждую фразу, чтобы не сорваться. — Ты не можешь меня за это винить. Она хотела, чтобы ты думала, что она была счастлива.

— Но я всю жизнь жила во лжи! — голос сорвался, и я не узнала его: чужой, хриплый, мокрый. — Как ты мог! Я жила с тем, кто довёл мою мать!

На секунду он замолчал. И в этой секунде было что-то страшное: я видела, как по его лицу прошла тень, как сжались челюсти так, что заходили желваки, как он отвёл взгляд к окну, потому что не мог смотреть на меня. Или потому что я не смогла бы выдержать то, что увидела бы в его глазах.

Мои руки снова казались чужими. Всё происходящее — словно сон, вязкий, дурной, из которого не проснуться. Брат сидит напротив, так близко, но так далеко.

— Принцесса, — он произнёс это тихо, почти шёпотом, и от этого детского прозвища внутри что-то треснуло, будто тонкая корка льда над глубокой водой. — Я правда не хотел всего того, чего ты пережила.

Я упала на пол, глядя в потолок, украшенный лепниной. Красивый, дорогой, чужой потолок, под которым чужая жизнь. Тени от светильников ложились на него неровными пятнами, будто маскируя трещины в штукатурке — так же, как все они маскировали трещины в нашей семье.

— Просто уйди. Не могу тебя видеть, — прошептала, не в силах кричать больше.

Я слышала, как он встал, тяжело, будто каждое движение стоило ему усилия, и постучал в дверь. За ней послышался голос Раяна. Брат ответил, что мы поговорили. Замок щёлкнул, и дверь открылась.

Блондин заглянул внутрь, оглядел разгромленное помещение — осколки, разбросанные книги, цветы на полу, меня, лежащую среди всего этого, — и присвистнул.

— Оно и видно.

Дмитрий вышел, не сказав мне ни слова, позволив мне разрыдаться в пустой комнате. Я могла бы его понять. Но не сейчас. Сейчас понимание было слишком тяжёлым, чтобы его нести.

В голове всплывали сказанные им слова. Как мама страдала депрессией на фоне того, что не смогла дать нам хорошего отца. Постоянно винила себя в этом. А он, отец, просто считал её собственностью. Водил домой любовниц. Избивал. А она всё врала, чтобы мы себе ничего не надумывали. После её смерти отец выгнал Дмитрия, ведь не желал, чтоб брат рассказал всё мне. Отец не мог смотреть на него, потому что Дмитрий всё знал. И выставил его, пригрозив, что если не уберется, то он заставит страдать и меня.

Руки закрыли лицо, пальцы впились в кожу, будто пытаясь удержать себя на месте.

— Как! Просто как я могла не замечать всего этого пиздеца?!

— Потому что детская любовь самая чистая, — раздался голос у двери.

Я поднялась на локтях. Гранд стоял, облокотившись на откос. В полумраке коридора его силуэт казался почти чёрным, лишь в глазах отражался тусклый свет из комнаты. Мужчина оценивал ущерб, но лишь ухмыльнулся — не насмешливо, а как-то устало, будто видел столько разрушений, что это уже не удивляло. Он протянул мне руку. Я приняла её и поднялась, чувствуя, как пол под ногами всё ещё качается.

— Зайди через час в гостиную, — спокойно сказал он, . — Поболтаем про мужа.

Гранд развернулся и растаял в темноте коридора, оставив меня одну с осколками, правдой и тишиной, которая теперь казалась громче любого крика.

Глава 15

Вероника

Я поправила топ, одёрнула его, будто это могло вернуть мне хоть каплю уверенности, и пошла в спортзал. По дороге перед глазами снова и снова всплывали обрывки вчерашнего разговора: разбитые костяшки Дмитрия, его упрямое нежелание смотреть мне в глаза; хмурый, непривычно тяжёлый взгляд Раяна; ледяной прищур Алекса, в котором читалось одно — я здесь лишняя. И Гранд, который, как всегда, не тратил слов впустую, а просто брал и решал.

Решение о разводе прозвучало в его голосе так буднично, будто речь шла не о моей жизни, а о перестановке мебели. Алекс займётся документами. И, чёрт возьми, от этой мысли внутри что-то тихо, но отчётливо щёлкнуло — будто сняли тяжёлый замок, который годами держал меня на привязи. Скоро я стану свободной. Но если Егор посмеет сюда явиться… я даже не стала додумывать: в груди тут же вскипала та самая злая, острая готовность защищаться любой ценой.

Дверь в зал была приоткрыта, и сквозь щель я увидела, как Раян и Алекс отрабатывают приёмы на матах. Их движения были чёткими, выверенными, почти синхронными — два хищника, привыкших чувствовать опасность кожей. Я тихонько зашла, стараясь не привлекать внимания, и начала разминку. Сначала просто пробежалась по беговой дорожке, чувствуя, как под кожей разгоняется кровь, как уходит оцепенение, сковывавшее меня со вчерашнего дня.

Алекс ушёл первым — быстро, без лишних слов, будто сам воздух рядом со мной становился ему неудобным. Раян остался и теперь яростно, с какой-то почти злой сосредоточенностью колотил грушу, будто хотел выбить из неё все невысказанные слова.

Набравшись смелости, я подошла к нему.

— Раян, — голос прозвучал чуть хрипло, будто я долго молчала, а теперь слова давались с трудом.-Я хочу научиться всему этому.

Парень вытер пот со лба, повернулся и только сейчас по-настоящему меня заметил. Его лицо тут же разгладилось, и он широко улыбнулся — так искренне, что на секунду мне даже стало легче.

— Ты чё, сестрёнка, драться с кем-то собралась? — он прищурился, разглядывая моё лицо, будто пытался прочесть в нём шутку, розыгрыш, что угодно, только не правду. — Ты скажи, я сам кому хочешь набью морды.