Виктория Котийяр – Санг Лаякта: в объятьях проклятого (страница 6)
Он – паук. В самом буквальном, ужасающем смысле. А я – муха.
Он перенес меня сюда, с сырого, гиблого места после ливня, когда я горела в лихорадке и лежала в грязи. Но чем дольше я думала об этом, тем очевиднее становилось: это был не акт милосердия. Не сострадание. Чистая утилитарность. Забота о качестве провианта. Чтобы «мясо» не заплесневело в сырости раньше времени. Чтобы не испортился товар. Вот и вся причина. Единственная логика хищника, наделенного человеческим разумом.
От одной этой мысли по спине пробежали мурашки омерзения. Все тело сжалось в комок, когда вспомнилось прикосновение его хитиновых лап, их холод и нечеловеческая сила.
Страх. Он жил во мне постоянно, фоновым гулом, сковывающим дыхание, леденящим кровь. Страх до дрожи в коленях, до тошноты в горле, до желания провалиться сквозь землю. Страх перед его внезапным, бесшумным появлением, перед тем, что он может сделать в следующий миг – укусить, ужалить, снова связать, начать потреблять. И эта всепоглощающая боязнь переплеталась, сплавлялась в одно целое с другой, бурлящей, животной силой –ненавистью.
Я ненавидела его. Лютой, жгучей, всепожирающей ненавистью. За то, что он украл меня, вырвал из жизни, из солнечного Бали, из планов на будущее. За то, что заточил в эту каменную могилу, в сырую темноту забытого храма. За то, что держит меня здесь, как скот на убой, лишив самого ценного – свободы. За то, что он может прийти в любой момент и сделать со мной все, что захочет – без объяснений, без причины, просто потому что может. За его леденящее душу безразличие, которое унижало сильнее любой жесткости. И больше всего – за мое собственное бессилие. За эту дрожь в руках, за подкашивающиеся ноги, за страх, который парализует волю.
Я ненавидела его, и эта ненависть была единственным огнем, согревающим меня в сыром мраке подземелья.
Я не хотела засыпать.
Каждый раз, когда веки наливались свинцовой тяжестью и начинали предательски слипаться, я кусала нижнюю губу до хруста, до солоновато-металлического привкуса крови, размазанной по зубам. Впивалась ногтями в ладони, пока тупая боль под кожей не прорезала мутную пелену усталости, возвращая меня в сырую, дышащую темноту пещеры. Боль была якорем, единственным орудием против поглощения беспамятством.
Но усталость – коварный противник. Она подкрадывалась не рывком, а волной: сначала тело становилось чужим, тяжелым, как мешок с мокрым песком. Потом мысли начинали путаться, расплываясь в липком тумане, теряя очертания. Окружающие меня звуки – вечное капанье воды, шелест чего-то невидимого в темноте, собственное прерывистое дыхание – отдалялись, глушились, будто доносились из другой реальности. Сознание уплывало, несмотря на искусанные губы и кровавые лунки на ладонях.
В конце концов я сдалась. Колючий мох показался уютным пледом, частые удары сердца напомнили звук барабанов, который я слышала в деревне, прежде чем отправиться сюда. Пульсация в ушах заполнила все, заглушая остальной мир.
А потом – тьма. Густая, беспросветная, без сновидений.
Я проснулась не от толчка и не от крика.
От шороха.
Тихое, но кристально четкое в гнетущей тишине шуршание. Не легкое, как от мелкого грызуна, а тяжелое, масштабное, как будто что-то очень большое и твердое скользило по каменному полу, цепляя неровности.
Пауза.
Это был шорох хитина по камню, и я запомнила этот звук на всю жизнь.
Сердце не забилось – оно рванулось вперед, как загнанный зверь, с такой силой, что грудная клетка сжалась в болезненном спазме. Воздух перехватило. Я замерла. Статуей. Даже ресницы не дрогнули. Только веки, предательски тяжелые, медленно, миллиметр за миллиметром, приоткрылись, впуская тусклый полумрак. Зрачки, расширенные от ужаса и темноты, лихорадочно метались, выискивая источник.
Но не тот получеловек в истлевшем камзоле, которого я видела раньше. Нет. Теперь это было чистое, первозданное чудовище. Огромное. Мощное. Тело, покрытое густыми, короткими, как щетина, волосками, казалось, поглощало скудный свет. Брюхо – блестяще-черное, как мокрая галька под луной, пульсировало едва заметно. Длинные, скрюченные лапы, сегментированные, как чудовищные механизмы, двигались с жуткой, неестественной плавностью. Он двигался бесшумно, будто паря над землей, лишь изредка легкий, сухой
В одной из передних лап он держал что-то темное и бесформенное. Я не сразу поняла, что это было. Потом мелькнул обрывок шкуры, клочья темного меха, и я осознала – труп. Небольшого животного. Обезьяны? Дикой кошки? Детали терялись в тени и ужасе.
Я инстинктивно зажмурилась, когда он прошел так близко, что почувствовала движение воздуха от его мохнатого брюха и уловила тяжелый, сладковато-гнилостный запах сырого мяса, смешанный с чем-то острым, чужим – его собственным запахом. Но тут же, словно завороженная, снова приоткрыла глаза. Не отвести взгляд. Страх парализовал, но и манил, как бездна.
Я должна знать, где он. Я обязана рассмотреть его. Возможно… мне удастся найти у него слабость.
Он остановился в центре небольшого пространства, где пол был относительно ровным. Без усилия, одним движением швырнул добычу перед собой и начал трапезу.
Одна лапа придавила тушку, другая, с крючковатым когтем, впилась в шкуру и рванула. Раздался влажный, отвратительный звук рвущейся плоти, сопровождаемый хрустом мелких костей.
Еще рванул.
Нет… Он не ел. Он разделывал. Разрывал на части. Звуки рвущейся кожи, ломающихся ребер, сочащейся жидкости ударили по моему сознанию. Они звенели в ушах, вытесняя все мысли. Желудок, пустой и измученный, сжался в тугой, болезненный комок, подкатила тошнота.
Потом он оторвал кусок – лоскут мяса с ребром, темный, сочащийся. Поднял его на кончике когтистой лапы, замер на мгновение, и его черная голова, если это была она, слегка наклонилась, будто раздумывая.
Затем – резкий, молниеносный рывок всего тела. Из нижней части брюха, откуда-то из-под пластин хитина, вырвалась тонкая, блестящая нить. Он ловко обмотал ею кровавый кусок, несколько раз проворно провернул лапами и подвесил получившийся аккуратный, жуткий сверток в воздухе, прикрепив конец нити к свисающему с потолка корню. Сверток закачался, роняя темные капли на камень.
Я не сразу осознала масштаб, пока он не направился в соседний, более темный закуток пещеры, куда я раньше не решалась даже заглянуть. Но сейчас я решилась, и потому, преодолев оцепенение, бесшумно устремилась следом. Он пробрался сквозь щель в соседний зал, который, возможно, когда-то очень давно был храмовой галереей, я осталась у входа, осторожно заглядывая внутрь. Увиденное ошеломило.
Там, под самыми сводами, свисали десятки таких же свертков. Они висели рядами, как тюки на складе. Разных размеров и форм. Некоторые были маленькими, плотными – птицы? Грызуны? Другие – крупнее, длиннее. Один, висящий ближе, был размером с… с ребенка. Некоторые свертки выглядели старыми, покрытыми серой пылью и плесенью, иссохшими. Другие – явно свежими, влажными, с темными, ржавыми пятнами, проступающими сквозь белесую паутину. Запах здесь был гуще – сладковатый, гнилостный, с кислинкой разложения.
Это был не просто храмовый зал. Теперь это был его склад. И в одном из этих аккуратных, жутких свертков могла бы висеть я. Моя плоть, заботливо упакованная в липкие нити, ждущая своего часа.
Меня затрясло. Мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самой глубины, от позвоночника. Казалось, кости стучат друг о друга. Я вжалась в холодный камень за выступом, стараясь стать еще меньше, невидимей.
Некоторое время он ползал по галерее, касаясь лапами свертков. Затем он стянул один из застаревших и, взбираясь на отвесную стену, исчез где-то под сводами.
Я выдохнула и, не в силах видеть жуткую картину, вернулась к своей мшистой подстилке, однако тот единственный сверток, самый свежий, все еще покачивался недалеко от меня.
Сев ближе к стене, я ждала, сама не зная, чего именно. Наверное, его возвращения.
Считала удары сердца – гулкие, как стук молота по наковальне.
Прислушивалась до боли в ушах. Ни шороха. Ни движения. Только капанье воды и теперь новое – редкое, глухое капанье крови со свежего кокона на камень.
И только тогда, когда ледяной страх хоть на миллиметр отступил, подтвердив, что он действительно ушел и не собирается возвращаться в ближайшее время, меня накрыло волной другой, более древней силы. Не просто пустота в животе, не просто сосание под ложечкой. Это было что-то животное, первобытное, неконтролируемое.
Он ударил в солнечное сплетение, сжал горло, заставил слюну мгновенно, обильно наполнить рот. В висках застучало, в глазах помутнело. Мысли отключились. Остался только запах крови, вид свежего мяса и слепая, всепоглощающая потребность.
Я не думала. Я просто поползла. Руки цеплялись за выступы камней, колени скользили по холодной, влажной земле. Я ползла к тому месту, где он оставил свою добычу, к тому кокону. Кусок мяса свисал, темный, мокрый, паутина покрывала его лишь частично, как небрежная упаковка, обнажая кроваво-красный, сочащийся лоскут мышечной ткани. Запах приторно-сладковатого железа ударил в нос.