Виктория Котийяр – Санг Лаякта: в объятьях проклятого (страница 8)
Он двинулся. Не пополз – исчез в одном месте и появился в другом, в метре от нее. Мгновение – и мир превратился в кошмар. Обезьяна пронзительно взвизгнула. Инстинкт рванул ее к спасительной щели.
Поздно.
Черные лапы, быстрые, как удары кнута, сомкнулись и сдавили рыжее тельце. Раздался тошнотворно жуткий звук – влажный, короткий, невыносимо громкий хруст. Как будто кто-то раздавил под ногой спелый плод. Тельце обмякло мгновенно, став безжизненным. Блестящие глазки остекленели, застыв в вечном ужасе.
Паук поднес маленький трупик к своим хелицерам. Темная, почти черная струйка крови пробилась из раздавленной грудной клетки, упала на камень с глухим плюхом, расползаясь липкой, ржавой лужицей.
Что-то внутри меня сломалось с тихим звоном.
Страх был фоном, воздухом этой могилы.
Раскололась пустота. Белая, ревущая, всепоглощающая.
Та обезьянка… Она была ничем. Пылинкой для него.
Но для меня, запертой в этом каменном аду, этот случайный гость, эта искорка дикой, неосознанной жизни стала… напоминанием. О солнце. О ветре в листьях. О том, что есть мир, где существа просто живут, не зная о паучьем монстре.
И он оборвал это. Бесцельно. Бездумно. Как смахнул бы пыль. Как сорвал ненужный лист или растоптал лапой хрупкую травинку.
– МОНСТР! – Крик вырвался из моего пересохшего горла нечеловеческим воплем, хриплым и диким, сорвавшимся в визг.
Он ударился о каменные своды, породив многослойное эхо:
Я вскочила, пошатнувшись, колени подгибались, но ярость, густая и черная, как та лужица крови, влила в жилы свинец.
– Пустое место! Бездушная тварь! Твоя душа – гниющая яма! Пропасть! Ничтожество! – Слова летели, как камни с высокого склона, острые, грязные, отчаянные.
Он медленно, с чудовищным спокойствием, повернул свою паучью голову. Бездонные черные глаза остановились на мне, но в них не мелькнуло ни гнева, ни интереса, лишь фиксация меня как предмета, не значащего ровным счетом ничего. И в этом ледяном, абсолютном безразличии было столько унизительного презрения, что злость внутри меня вспыхнула исполинским костром.
Фраза пронеслась в мозгу, как осколок разорвавшейся гранаты. Я помнила. Помнила его внезапную, дикую ярость тогда. Помнила удар по лицу за два коротких слова, сорвавшихся с моих губ.
Ему было больно? Или просто… оскорбительно? Неважно. Мне отчаянно, до безумия хотелось причинить ему хоть какую-то боль. Любую. Хоть каплю того ада, что клокотал во мне.
Разум отключился. Инстинкт самосохранения испарился.
– САНГ ЛАЯКТА! – выкрикнула я изо всех сил, вкладывая в слова всю накопленную ненависть, весь ужас, всю горечь плена. Они прозвучали как проклятие, как вызов, брошенный самой смерти. – Слышишь?! САНГ ЛАЯКТА! ТЫ!
Реакция была мгновенной и сокрушительной. Все его огромное тело вздрогнуло. Звериный рык, низкий, гулкий, больше похожий на скрежет гигантских каменных плит друг о друга, вырвался из пасти. И он рванулся. Не пополз – полетел в мою сторону, его форма начала расплываться, переливаться с пугающей скоростью. Блестящий хитин словно стекал, растворяясь, обнажая бледную, землистую кожу, черты лица вытягивались, скелет менял пропорции с кошмарной пластичностью. Не прошло и секунды, а передо мной был уже не паук.
Человек.
Тот самый худой, жилистый мужчина в истлевшем камзоле, с жуткими паучьими лапами за спиной. А выражение его лица… Оно было искажено первобытной злобой. Глаза, все те же бездонные колодцы, пылали холодным, инфернальным огнем.
Он преодолел оставшиеся метры одним прыжком. Его рука – человеческая по форме, но с нечеловеческой силой – впилась мне в горло. Пальцы сомкнулись на трахее с легкостью, с какой ломают сухую ветку. Меня оторвало от земли. Воздух перехватило с хрустом. Я забилась в панической агонии, инстинктивно вцепившись ногтями в его запястье, но его хватка была тверже гранита. Черные пятна заплясали перед глазами, сливаясь в сплошную темноту.
Но я не забыла.
Не забыла про камень. Острый и неровный осколок, спрятанный под сарафаном на бедре.
Дрожащей, онемевшей рукой я рванула подол вверх. Пальцы нащупали холодную, шершавую поверхность. Я выдернула его, поранив кожу, но едва ли обратив на тонкую боль внимание. Собрав в комок последние капли адреналина, отчаяния и безумия, даже не целясь, я рванула руку вверх и с диким, хриплым воплем вогнала камень ему под ключицу.
Тупой, влажный звук проникновения. Тепло брызнуло мне на пальцы, запястье, щеку. Темная, почти черная, густая жидкость. Кровь. Человеческая кровь. Липкая. Пахнущая железом и… чем-то неправильным, сладковато-пряным.
Он замер. Пальцы на моем горле чуть ослаблись – на долю секунды, но достаточно, чтобы в легкие ворвался спасительный, обжигающе-острый глоток воздуха. Я захрипела, закашлялась, давясь собственной слюной и вкусом крови. Его черные глаза, эти бездонные пропасти, медленно, с почти механической точностью, опустились к ране. К торчащему из его плоти камню, из-под которого сочилась темная струйка. Кровь растекалась по его мертвенно-бледной коже, впитываясь в истлевшую ткань камзола, оставляя ржавые разводы.
И тогда… он рассмеялся. Беззвучно. Лишь его грудь содрогнулась в безмолвном спазме, а углы тонких, бескровных губ исказились в жуткую, немую гримасу торжества или презрения. Это было страшнее любого звука, любой угрозы.
Он поднял свободную руку и обхватил пальцами окровавленный камень. Не спеша. Без тени боли, усилия или даже интереса. Просто выдернул его, как занозу, с тем же выражением, с каким выдергивают сорняк. Посмотрел на окровавленный осколок с пустым, отстраненным любопытством, с каким разглядывал бы букашку под лупой, и швырнул его в темный угол пещеры, где тот звонко цокнул о каменную стену и затих.
Потом его взгляд вернулся ко мне. Его пальцы снова сомкнулись на моем горле, уже с удвоенной, методичной силой, выжимая жизнь, как сок из фруктов. А из-за его спины, из-под лопаток, с легким шелестом хитина выдвинулись, зашевелившись, паучьи лапы. Они обвили меня с ужасающей, змеиной скоростью – бедра, талию, руки, сдавили, как стальные канаты, прижав к его холодному, нечеловеческому телу. Я оказалась в смертельных объятиях монстра. Его пальцы душили, лапы сдавливали, ломая ребра, не давая пошевелиться ни на миллиметр. Его пряная кровь, ледяное дыхание и что-то еще, острое, чуждое, как запах старого хитина и сырой земли, заполнили мои легкие вместо кислорода.
Сознание начало плыть, отступая мутной волной. Звон в ушах нарастал, заглушая хриплый, аритмичный стук собственного сердца. Темнота сжимала поле зрения в узкую трубку, на конце которой был только он. Его лицо. Бледное. Неподвижное. Как маска мертвеца. С черными глазами, смотревшими на меня без ненависти, без злобы. Они просто смотрели, как на препятствие. Как на шум.
Последняя мысль, пронесшаяся в угасающем сознании, была страшнее самой смерти, страшнее боли:
Мир качнулся. Чернота налипла на глаза густой, непроглядной патокой. Я уже не чувствовала сжатия лап, только леденящий холод камня под спиной и расширяющуюся пустоту в груди, где должно было биться сердце.
Но нет. Неожиданно, мучительно, свет вернулся. Неяркий, тусклый, как сквозь толщу мутной воды. Воздуха по-прежнему не было. Горло было сжато раскаленным стальным обручем, легкие горели адским огнем. Я все еще существовала, запертая в агонии. Его лицо висело передо мной невыносимо близко. Бездонные глаза – как окна в заброшенный дом, в котором давно погасли все огни и умерли все жильцы. Пыльно. Пусто. Вечно. Пальцы его человеческой руки душили с методичной, неумолимой силой. Паучьи лапы впивались в тело, сковывая, ломая. Где-то внутри, под ребрами, хрустнуло снова. Челюсть свело судорогой, язык прилип к небу.
Это был не вопрос, а констатация. Факт. Но что-то вскипело в самой глубине, под грудой страха, боли и отчаяния. Ярость. Бессильная, отчаянная, но чистая, как пламя.
Он забрал слишком много. Солнце. Воздух. Будущее. Само право быть человеком. Если уж умирать – пусть не как тишина. Пусть не как пыль. Пусть хоть что-то оставлю. След. Зарубку на его вечном равнодушии. Хоть искру боли в его пустой, холодной душе.
Я подняла руку. Медленно. Невероятно тяжело. Казалось, двигаю свинцовую гору. Каждое сухожилие кричало, мышцы горели. Не хватало сил. Не хватало воздуха. Не хватало самой воли. Но где-то там, за гранью боли, пылала та самая ярость. Я хотела выцарапать ему глаза, впиться ногтями в эти чертовы пустые зрачки, разодрать кожу, как он разорвал плоть обезьянки. Нанести боль.
Ладонь предательски дрожала, как в лихорадке. Траектория сбилась. Пальцы, онемевшие и слабые, не слушались, а моих сил оказалось слишком мало.
Удар не получился.
Рука соскользнула вниз, потеряв направление, повинуясь лишь последнему импульсу отчаяния. И вместо когтей, рвущих плоть – кончики пальцев, слабые, едва живые, коснулись. Не ударили. Не поцарапали. А… провели. По его щеке. По холодной, мертвенно-бледной коже, липкой от пещерной сырости. По резкой, угловатой линии скулы, скрытой под слоями вековой балийской пыли. Легкое, почти невесомое прикосновение. Как дуновение. Как паутина.