Виктория Котийяр – Санг Лаякта: в объятьях проклятого (страница 7)
Я схватила его. Руки сами потянулись, пальцы впились в липкую, теплую плоть. Еще секунда – и я уже впивалась зубами в этот лоскут, рвала его, жевала с отчаянной жадностью, не обращая внимания на вкус – резкий, металлический, с тухловатым привкусом, на консистенцию – жесткую, волокнистую. Я глотала большими кусками, почти не жуя. Желудок, встретив неожиданную пищу после долгого голода, сжался судорогой протеста, но я не останавливалась. Инстинкт был сильнее. Я ела без остановки, пока не проглотила последний волокнистый, соленый кусок. Руки и подбородок были в липкой крови.
И только тогда, когда он прошел по пищеводу, оставив после себя жжение и тяжесть, до меня дошло. Сознание вернулось ледяным ударом.
Я только что ела сырое мясо неизвестного животного, принесенное и разорванное монстром.
Боль пришла почти сразу, как расплата. Сначала – легкое подташнивание, волна тепла, прокатившаяся по животу. Потом – резкие, выворачивающие спазмы, будто внутри меня что-то живое, чуждое и яростное, билось, пытаясь вырваться наружу. Я согнулась пополам, обхватив живот руками, вжавшись лбом в колени, но это не помогало. Спазмы усиливались, становились мучительными, рвущими. По телу пробежал холодный пот.
Меня вырвало. Сначала просто кислой, жгучей жидкостью, потом – горькой, желто-зеленой желчью, обжигающей горло. И в конце чем-то темным, липким, кусками непереваренного мяса. Конвульсии трясли каждую мышцу, слезы текли по лицу сами собой, смешиваясь со слюной и рвотой. Я лежала на боку на холодном камне, дрожа всем телом, в луже собственной тошноты и позора, чувствуя, как вместе с рвотными массами из меня выходит последняя крупица человеческого достоинства.
В один момент, собрав все силы, я повернула голову вбок и прищурилась, словно почувствовав его присутствие.
Приняв человеческий облик, он стоял у одной из полуразрушенных колонн, прислонившись к ней плечом. Его паучьи лапы, торчащие из-за спины, были растопырены и упирались в окружающие стены, свод и камни.
Он смотрел на меня не мигая, а потом вдруг склонил голову набок, и, клянусь, мне показалось, что на его сухих, бледных губах мелькнула усмешка.
Глава 5. Друг
Боль отступила, вымотав до последней капли сил, но ее место вновь занял голод – не просто пустота, а острый, режущий спазм в животе, холодный и неумолимый, как лезвие бритвы. Я неподвижно лежала на холодной, неровной каменной плите, впиваясь взглядом в темноту храмового свода. Мысли, липкие и навязчивые, кружились вокруг тех самых кореньев, что росли в темных углах. О том, как просто было бы сейчас набить ими желудок до отказа, до одури, и погрузиться в беспробудный, вечный сон… Забыть. Прекратить это.
Но тишину внезапно нарушил шорох. Сердце дико рванулось в груди, сжимаясь ледяным комом страха.
Нет. Звук был иным – не тяжелым, не зловеще-размеренным, а легким, сухим, шуршащим, будто что-то мелкое и живое копошилось в осыпи. С трудом повернув голову, словно шея была чугунной, я увидела то, чего прежде не замечала: узкую щель в своде, чуть выше. Видимо, недавние ливни подмыли грунт, вызвав проседание. И сквозь эту щель, неуклюже перебирая тонкими лапками, пролезло существо.
Маленькая обезьянка. Рыжая, с огромными, почти не по-звериному круглыми черными глазами, в которых отражался тусклый свет из расщелины. Ее шерстка была взъерошена, словно после бури. В цепких, почти прозрачных на фоне темного камня пальчиках, она сжимала что-то округлое, ярко-желтое – плод.
Незнакомый. Что-то среднее между манго и джекфрутом: бугристая, толстая кожура, а из раздавленного бока сочилась густая, почти оранжевая мякоть, стекая по лапкам зверька и пачкая его шерсть.
Мне хотелось есть, но еще больше я мечтала выбраться отсюда. И сейчас выход был. Там, наверху, под самым сводом.
Я рванулась с камня… вернее, попыталась – ноги, предательски одеревеневшие, подкосились сразу же, едва приняв вес тела. Рухнув на колени, я все же оттолкнулась и поползла, а потом бросилась к стене, к спутанным лианам, свисавшим неподалеку от щели. Руки тряслись так, что пальцы скользили по влажным стеблям, но я впивалась в них ногтями, отчаянно подтягивая свое изможденное тело вверх, слыша, как кровь гудит в висках в такт бешеному сердцебиению. Еще сантиметр… Еще рывок…
И сорвалась.
Удар о каменный пол пещеры отозвался глухим эхом во всем теле, вырвав из пересохшего горла не крик, а хриплый стон. Я скрючилась в позе эмбриона, стиснув зубы до боли, пытаясь вобрать в себя эту новую волну агонии.
Когда веки удалось приподнять, я увидела ее. Та самая обезьянка. Она сидела теперь всего в шаге от меня, методично пережевывая кусочек мякоти, и смотрела. Не со страхом, нет. С чистым, неиспорченным животным любопытством. Ее черные блестящие бусины-глаза изучали меня.
– Д-дай… – выдохнула я с хрипом и протянула вперед дрожащую руку ладонью вверх.
Обезьянка встрепенулась, насторожила уши. Она не бросилась бежать, но плотно прижала свой драгоценный плод к покрытой рыжей шерсткой груди и издала тихое, предостерегающее ворчание, низкое, утробное.
Я поползла. Сантиметр за сантиметром, превозмогая боль в ушибленных боках и коленях, стараясь двигаться плавно, чтобы не спугнуть единственный шанс.
Выбраться не удалось, и теперь, наконец, голод стал единственным хозяином моего тела и разума. Он выжег все остальное – и страх, и стыд, и саму способность мыслить. Он был всепоглощающей черной дырой.
– Дай… п-пожалуйста… – снова прошептали мои губы.
Отчаяние накрыло с головой, как ледяная волна. Рука, все еще протянутая в пустоту, бессильно упала на холодный камень. Из горла вырвался сдавленный всхлип.
И тогда обезьянка фыркнула. Резко, почти презрительно. Она швырнула наполовину съеденный, липкий плод на землю прямо передо мной и отпрыгнула в сторону, на безопасное расстояние. Но не скрылась. Она присела на корточки, обхватив колени тонкими ручками, и продолжила наблюдать. Ее внимательный, неотрывный взгляд был полон того же дикого, неосознанного любопытства к странному двуногому существу, корчащемуся на камнях.
Я набросилась. Не было ни мысли, ни достоинства – только животный порыв. Дрожащими, не слушающимися пальцами я схватила брошенную добычу, разломила плод пополам. Мякоть внутри была волокнистой, насыщенного янтарного цвета, с резким кисло-сладким запахом. Вкус обжигал язык – сладость, переходящая в терпкую кислинку, а потом отчетливая, древесная горечь, оставляющая легкое жжение на губах. Но в этот миг это был не плод. Это был нектар богов, сама эссенция жизни. Каждый глоток липкого сока был взрывом энергии в опустошенном теле. Это чувство заставило меня забыть о ссадинах и ушибах. Мускулы наполнились слабым, но реальным теплом.
В жесте обезьяны не было ни капли милосердия. Ни сострадания, ни мысли о помощи. Проецировать человечность на зверька было глупостью. Она испугалась резкого движения, бросила раздражающий объект – чистая, простая животная реакция.
Случайность.
Но в этот переломный миг причина ее действий не имела ни малейшего значения.
Слезы текли сами собой, горячие и соленые, смешиваясь с липким соком на подбородке и щеках, оставляя полосы на грязной коже. И вдруг, среди этого хаоса физиологии, пришло озарение, ясное и холодное, как ключевая вода: мир не умер.
Он не окончательно захлопнул крышку этого каменного гроба. Где-то там, за этой могильной плитой свода, за толщей камня продолжала биться жизнь. Светило солнце, обжигающее и щедрое. Шумели на ветру листья огромных деревьев. И эта маленькая, рыжая, ничего не ведающая обезьянка, сама того не желая и не понимая, подарила мне не просто пищу для тела. Она бросила в бездну отчаяния крупицу надежды. Микроскопическую, но реальную.
Пусть ее жест был слепым, лишенным всякого высшего смысла, случайным побочным эффектом испуга. Но для меня, замурованной в этом подземном аду, отравленной собственным бессилием, он стал знаком.
Я грубо вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазывая грязь и слезы, и взглянула на жалкие остатки плода, на свои липкие, исцарапанные пальцы. И осознала с железной, неопровержимой ясностью, пронзившей душу:
Глава 6. Прикосновение
Щель в потолке, узкая полоска тусклого света, теперь висела перед моим внутренним взором как навязчивая идея. Обезьянка смогла. Значит, смогу и я. Мысль была хрупкой соломинкой, за которую я цеплялась среди боли и отчаяния. Нужны были силы. Нужен был план.
Тишину пещеры разорвал знакомый, леденящий душу звук.
Шелест хитиновых лап по камню. Мой тюремщик материализовался из густых теней у дальнего свода. Его блестяще-черное, мохнатое туловище плыло в полумраке, игнорируя мое присутствие. Цель была иной.
Ближе к центру храмового зала, в полосе скупого света, падавшего с высоты, копошилась та самая рыжая обезьянка. Она возилась с каким-то предметом – может, сухой веткой, отломанным куском лианы или просто камешком. С детской, беззаботной энергией она подбрасывала свою находку, ловила лапками, гоняла по полу, тыкала носом, пробуя на зуб, потом снова бросала, урча от простого удовольствия игры. Ее блестящие глаза искрились любопытством, уши лишь изредка настороженно подрагивали, но не улавливали скользящей в полумраке тени. Щель, путь к спасению, маячила где-то высоко над ее головой. Глупая обезьянка увлеклась, забыв о мерах предосторожности.