Виктория Котийяр – Санг Лаякта: в объятьях проклятого (страница 5)

Я лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному телу. Голова гудела, как растревоженный улей, язык прилип к небу. Каждое глотательное движение было пыткой. Но – чудо из чудес – я больше не дрожала. Та ледяная, сотрясающая до костей лихорадка, что была моим постоянным спутником, ушла. Вместо нее пришла ясность. Холодная, колючая, как осколок льда, пронзившая туман отчаяния. И первой волной, накрывшей с головой, затопившей все остальное, была не благодарность за выживание, не слабое подобие надежды.

Нет.

Это была злость.

Густая, черная, как деготь, поднимающаяся из самой глубины живота, сжимающая горло, наполняющая рот горьким привкусом металла. Злость на него. На себя. На это проклятое место. На весь несправедливый мир, бросивший меня сюда.

Застонав от тяжести собственного тела, с трудом, но я поднялась. Каждое движение отзывалось эхом боли в закостеневших мускулах и в суставах, будто под кожу вбили ржавые гвозди. Опираясь на холодную, шершавую стену пещеры, я огляделась, впитывая окружение жадными, еще затуманенными, но уже зрячими глазами. Там, где в бреду мерещились движущиеся тени монстра-паука и слышались шепоты камней, царила пустота. Пугающая, звенящая тишина.

Его не было.

Пещера разворачивалась передо мной сумрачным, загадочным лабиринтом. Не просто природная расселина, а хаотичное нагромождение веков: завалы острых камней, похожих на осколки гигантской вазы; обломки чего-то древнего; переплетенные в темном танце толстые, жилистые корни, пробивавшиеся сквозь трещины, словно щупальца; массивные плиты, ушедшие наполовину в сырую землю.

Воздух был тяжелым, но уже не тем удушающим миазмом из его логова, а просто спертым, насыщенным запахом пыли, сырости и… каких-то тропических цветов.

Я сделала первый шаг. Ноги, ватные и непослушные, едва держали. Пальцы впились в грубую поверхность стены, цепляясь за каждую неровность, как за спасительную соломинку. Каждый шаг был испытанием, преодолением собственной немощи, но я шла дальше.

Здесь должен быть выход. Он не мог замуровать меня навечно… Или мог? Или он оставил меня на десерт? Решил сожрать позже, когда настанут тяжелые времена?

Мысли пронзили холодком в груди, но я загнала их подальше, в самый темный угол сознания. Надо искать. Двигаться.

Взгляд, блуждающий в полумраке, скользнул вверх, к потолку, теряющемуся в темноте. И там – намек! Лианы, толстые и прочные, спускались из какого-то отверстия. Я прищурилась, вглядываясь, напрягая остатки сил. Да, там, в вышине, угадывался узкий просвет – щель в каменной толще. Оттуда сочилась влага, редкие капли падали с глухим звоном на камни внизу. И свет… Тусклый, рассеянный, едва отличимый от серой мглы пещеры, но это был настоящий дневной свет.

Я подошла, подняв дрожащую руку. Лиана была прохладной и шершавой под пальцами. Вцепившись изо всех оставшихся сил, я попыталась подтянуться. Мышцы живота и ребра взорвались болью. Я стиснула зубы до скрипа, заставляя измученное тело работать. Сантиметр за сантиметром, очень медленно, но я поднималась, скользя ногами по мокрой стене, чувствуя, как дрожь бессилия снова пытается овладеть мной. Каждый рывок отдавался в костях, словно меня било током.

Добравшись до щели, я замерла, повиснув на лиане, и сердце отчаянно ухнуло. Выход имелся, но он был плотно, наглухо затянут паутиной. Не тонкой, аристократичной сетью, а толстым, влажным, мертвенно-белым полотном. Оно выглядело прочным, как брезент, сплетенным не для мух, а для слонов или носорогов.

Я потянула за ближайший край пальцами. Паутина даже не дрогнула. Тогда я дернула сильнее, заставляя мышцы плеч гореть, но нити не поддавались, не растягивались, они были словно сплетены из стальных канатов.

Бесполезно. Западня.

Я зарычала от бессилия и снова рванула эту чертову паутину, но ослабшие руки больше не могли держать тело, и потому расслабились сами собой, игнорируя мои приказы.

Сорвавшись вниз, я ударилась о несколько ветвей, которые затормозили мой полет, а затем рухнула на колени, тут же стесав с них кожу. Мне было больно, но глухое отчаяние, затопившее грудь, живо вытеснило собою все чувства и эмоции.

Голод сжал желудок внезапным, мучительным спазмом, таким сильным, что потемнело в глазах. Во рту стало горько, слюна превратилась в густую слизь. Боковым зрением я заметила у стены знакомые корешки – те самые, что подарили мне отравление, лихорадку и бред.

Я подползла, разглядывая их. Невзрачные, землистые, они казались теперь не едой, а злой насмешкой. Я помнила их вкус – тошнотворный, обжигающий, знала, как легко они ввергают в ад галлюцинаций.

Нет. Не снова. Это не пища. Это яд. Смертельная ловушка для разума.

Мысль была ясной и оглушающей, как удар колокола. Я отвернулась.

Спустя время голод перебила жажда. Я подползла к тому месту, где капли сочились по стене. Подставила ладонь – холодная влага собиралась слишком медленно. Терпение лопнуло, и я припала губами прямо к мокрому камню, втягивая воду, как умирающее животное у лужи.

До чего он меня довел…

Каждый глоток был горечью поражения.

Когда я ползла вдоль стены, пальцы наткнулись на что-то острое среди щебня и грязи. Это был небольшой камень с отколотой, неровной, но острой кромкой. Я замерла, разглядывая его. Он был тяжелым для своего размера, холодным, чуть влажным. Режущий край тускло поблескивал в скупом свете щели. Я не решалась взять его сразу.

А если он почует? Увидит? Услышит биение моего сердца и поймет мое намерение?

Но мысль о его возвращении, о его безликих глазах, о его лапах, о звериной непредсказуемости… Я протянула руку и схватила камень.

Если он нападет, я попытаюсь защититься.

Я оглянулась, впиваясь глазами в сумрак, прислушиваясь к каждому шороху.

Его не было. Пока.

Дрожащими, запачканными землей пальцами я потянула край своего алого платья, некогда яркого, будто маковый цветок, а теперь изорванного и грязного тряпья. Оторвала лоскут, обмотала им камень, а затем привязала его на бедре, прижав холодный, шершавый осколок прямо к коже. Сердце колотилось где-то в горле.

Он не заметит сразу. Надеюсь… А если вернется и все-таки почует неладное? Если у меня не хватит сил и решимости?

Нет. У меня должен быть шанс. Хоть малейший. Хоть один удар. Хоть одна царапина.

Я продолжила свой обход, опираясь о стену. Мне нужно было понимать, где я нахожусь, и еще меня не оставляла надежда отыскать выход отсюда. Сперва я видела только корни монстер, грязь и пыль, но постепенно начала замечать и другие детали.

Это была не просто пещера. Каменные блоки, полузасыпанные землей и оплетенные корнями, были слишком правильными. Углы под прямыми градусами, ребра, следы обработки– рукотворной, точной, не природной хаотичности. Некоторые плиты были смещены, будто бы землетрясениями или временем, другие почти поглощены наступающей землей, но структура угадывалась – строгая, геометричная, построенная человеком.

Стены… Там, где осыпавшаяся порода или мох открывали поверхность, проступали рельефы. Не грубые наскальные каракули, а сложные, выверенные изображения, вырезанные рукой мастера. Я провела кончиками пальцев по одному из них, смахнув вековую пыль. Камень был ледяным и влажным, будто отталкивал тепло живого тела. Символ: круг, переплетенный извивами линий, а в центре – стилизованная, угловатая фигура с восемью конечностями. Древность веяла от этого камня, не дикарская, не примитивная, а иная, забытая, исполненная чужого, непостижимого смысла.

Храм. Под землей. В темноте, среди корней и камней.

Я не видела ничего подобного на Бали. Ничего похожего на индуистские храмы с их пышными орнаментами, цветами лотоса, улыбающимися богами и драконами, которые мелькали на открытках. Здесь не было ни санскрита, ни узнаваемых ликов божеств.

Может, это все же балийский храм? Заброшенный. Проклятый? Забытый за ненадобностью или страхом?

Но кому он был посвящен? Каким силам здесь поклонялись? И главное – какое отношение к этому месту имел он? Санг Лайякта…

Страж? Хозяин? Или… нечто большее? Была ли восьминогая фигура в круге его символом? Его богом? Им самим?

Вопросов появилось слишком много разом, а силы окончательно оставили меня. Я сползла вниз, прислонившись спиной к холодному каменному выступу – может быть, древней колонне, а может, обломку алтаря.

Кто он, черт возьми?

Не человек, хотя и похож на человека, но паучьи лапы за его спиной… К тому же он мог превращаться в огромного жуткого паука.

Я будто попала в фильм ужасов, такого просто не может быть!

Но оно было, и я не могла позволить себе сомневаться.

Не животное – в его безликих глазах была не звериная ярость или инстинкт, а пугающая, бездонная пустота и человеческая осознанность.

Что-то среднее? Гибрид, неудавшийся эксперимент ученых? Или вообще… не отсюда. Не из этого мира. Пришелец. Дух. Демон…

Он причинил мне боль. Бросил на камни, как мешок с тряпьем. Связал паутиной, будто заворачивая тушу для хранения. Но он говорил, причем на моем родном языке – на голландском, однако его акцент навевал фильмы о стародавних временах.

Да, говорил по-человечески, но еще издавал щелкающие, шипящие звуки, непонятные и чужие. В его глазах не было ни тени сочувствия.

Не верю, что пожалел, перенеся сюда. Не верю, что он решил помочь. Скорее просто не хотел, чтобы оставленная про запас еда испортилась.