Виктория Котийяр – Санг Лаякта: в объятьях проклятого (страница 4)
Ответ пришел мгновенно. Он материализовался будто из сгустившегося мрака. Уже почти не человек. Лицо еще человеческое, но искаженное до неузнаваемости: заострившееся, перекошенное немой яростью.
Боль появилась моментально. Кожа вспыхнула адским жаром. Я вскрикнула, инстинктивно рванулась назад, но паутина, живая и цепкая, дернула обратно. Он навалился стремительно, тяжело и беззвучно. Лапы взметнулись. Прежде чем мозг осознал угрозу, одна из них хлестнула меня по лицу.
Он навис надо мной. Дышал тяжело, шумно, упершись в меня вытянувшимися, хищными зрачками-щелками. Его лицо дергалось.
– Не смей произносить это, – прошипел он, и каждый слог был как удар. – Никогда.
Я сжалась в комок, ощущая теплую струйку, ползущую по щеке. Затем он развернулся, яростно, как ураган, и исчез в темноте. Его тень метнулась вдоль стены, лапы глухо царапнули камень. Звуки удалялись, растворяясь в темноте… И в один момент наступила тишина. Гнетущая, звенящая пустотой.
Тогда я заплакала, но беззвучно. И слезы, которые потоками стекали по моим щекам, окропляли рану, вызывая новые и новые волны жгучей боли.
Время тянулось. Мой разум мутился от боли и страха, но в один из моментов просветления я заметила тонкую струйку воды. Она сочилась по гладкой коре лианы, спускаясь откуда-то из невидимой вышины пещеры, мерцая в редких лучах тусклого света. Каждая капля казалась драгоценностью.
Я собрала остатки сил, содрогнувшись от того, как тугие нити впиваются глубже при движении, и подползла к этой лиане. Движения были медленными, мучительными, как у раздавленного насекомого.
Прижалась пересохшими, потрескавшимися губами прямо к влажной коре, ловя стекающие капли. Пить было больно – каждый крошечный глоток, словно осколок стекла, царапал пересохшее горло, вызывая спазм. Но жажда оказалась сильнее. Я не отрывалась, всей тяжестью тела прижимаясь к прохладному камню, пока язык не перестал липнуть к небу.
Отдышавшись и ощутив хоть кроху облегчения, я осторожно подставила разбитую щеку под струйку. Холодная вода коснулась раны, вызвав острое жжение, за которым последовало ледяное онемение. Я видела, как розоватые разводы смываются в темную землю.
Прошло еще больше времени. Тело, помимо боли и усталости, начало подавать новые, неотступные и унизительные сигналы.
Сперва это был просто дискомфорт, тупая тяжесть внизу живота. Потом – нарастающее, нестерпимое давление, будто внутри раздувался горячий шар. Оно вытесняло все мысли, заполняя собой сознание.
Я беспомощно ерзала, пытаясь найти положение, которое принесет хоть каплю облегчения, но паутина лишь глубже впивалась в кожу, сковывая каждое движение. Глаза неотрывно смотрели в ту сторону пещеры, где он скрывался. В темноту, ставшую символом моей тюрьмы и единственной надежды на пощаду.
– Пожалуйста… – выдохнула я, и голос сорвался на шепот, полный стыда и мольбы. – Мне нужно… выпусти меня… Хоть на миг…
Тишина была единственным ответом.
– Я не могу… так… – прошептала я снова, уже почти не надеясь. – Не могу…
Я ждала. Минуты сливались в часы. Напряжение в животе достигло предела, стало невыносимым, мучительным. Я стискивала зубы, впивалась ногтями в ладони, пытаясь перетерпеть, сдержать то, что требовало выхода. Но тело – это предательское, слабое тело – отказалось подчиняться.
Спазм сжал живот, и все произошло. Теплое, неконтролируемое, постыдное излияние под меня. Запах, острый и чужой в этой сырой темноте, ударил в нос.
Я мгновенно зажмурилась, сжалась в комок, желая одного – исчезнуть, провалиться сквозь землю, стереться в ничто. Жгучий стыд, острее любой физической боли, охватил меня. Казалось, в этот миг я окончательно перестала быть человеком, превратившись в дрожащий, испачканный комок страдания.
Позже, когда волна стыда немного отхлынула, оставив лишь ледяное оцепенение, взгляд упал на землю у корней лианы. Там, среди мха и гнили, лежал тонкий, тускло-белый корешок. Я с трудом наклонилась, чувствуя, как паутина режет запястья, дотянулась дрожащими пальцами, вырвала его из земли.
Не думая, почти не чувствуя вкуса, сунула в рот, разжевала деревянистую, горькую, пахнущую землей массу и проглотила. Отчаяние притупило брезгливость. Я была слишком голодна и надеялась, что мне станет хоть немного легче.
Через несколько минут мир перевернулся. Сначала накатил жар, будто изнутри подожгли солому. Потом контролировать тело стало невозможно. Его начало трясти мелкой, неудержимой дрожью.
Пространство закачалось, заплыло мутными пятнами. Стены задвигались, как живые, свет в трещинах начал пульсировать, то разгораясь, то исчезая. Дышать стало тяжело, воздух словно сгустился, язык снова прилип к сухому небу. Сознание начало уплывать.
Я захлебнулась шепотом, пытаясь ухватиться за что-то реальное, но мой разум выдавал лишь осколки воспоминаний из прежней, счастливой жизни:
– Мне двадцать один… я хотела… поехать в Японию… учиться… я хотела… выйти замуж… но не за него… никогда… не от него… я – Эми Брауэр… Эми…
Спустя еще время мысли превратились в рваные, бессвязные обрывки. Я перестала чувствовать свое тело – только бешеный, гулкий пульс в висках, отдававшийся в каждой клетке. А потом жар сменился холодом. Сначала прохладной волной по коже. Затем – пронизывающим до костей, ледяным ознобом, от которого не было спасения.
И тут начался дождь. Сперва редкие капли, звенящие по камням где-то высоко. Но следом дождь перерос в ливень. Вода хлынула через щели в потолке, стекала струйками по стенам, сливаясь у основания пещеры в мутные лужицы.
Почва быстро превратилась в липкую, холодную грязь. Вода, как живой, голодный зверь, медленно, но неотвратимо подползала к моим ногам, к бедрам. Я дергалась в конвульсиях от холода, зубы выбивали дробь. Паутина, промокшая, стала ледяной, как металлическая сетка. Руки онемели, пальцы давно перестали меня слушаться.
В этом ледяном аду, на грани бреда и сознания, я начала молиться. На родном голландском, ведь другие языки, которые я так усердно изучала, растворились среди охватившей мою голову агонии. Слова вырывались рвано и сбивчиво, как у ребенка:
– Отче наш, сущий на небесах… да приидет Царствие Твое…
Я не помнила всего текста, бормотала обрывки, что приходили в голову, смешивая молитвы с детскими стишками и бессвязными мольбами. Голос был хриплым, прерывистым, но я говорила. Как умела. Как последнюю нить, связывающую меня с жизнью и надеждой.
Я была абсолютно уверена – это конец. Ледяная вода поднималась, холод сковывал, яд горел внутри, а паутина впивалась все глубже…
Он пришел во сне. Или наяву – я не знала. Сознание было мутным, все плыло в лихорадочном тумане.
Внезапно я ощутила резкие толчки. Паутина рвалась вокруг меня, слышался сухой треск, нити лопались одна за другой. Это было грубо, без малейшей осторожности.
Что-то большое и сильное схватило меня за талию. Я не разобрала, были ли это паучьи лапы или просто мощные руки. Меня вдруг резко оторвали от холодной, размокшей земли, на которой я лежала.
Он поднял меня с пугающей легкостью, будто я не имела веса, и потащил прочь. Мир качался и прыгал перед глазами: мелькали темные стены, своды пещеры. Обрывки паутины, липкие и холодные, все еще цеплялись за мои ноги и руки, волочась по земле. Я слышала его тяжелое, шипящее дыхание и глухой шорох, шарканье его лап по каменному полу.
Потом резкий толчок.
Он просто бросил меня вперед. Я упала и ударилась правым боком и ребрами обо что-то очень твердое – камень или выступ. Воздух с хрипом вырвался из груди. Острая боль пронзила бок, но подо мной оказался жесткий, сухой мох. После ледяной сырости и грязи это ощущение сухости было почти невероятным.
Он исчез мгновенно. Не произнес ни слова, не оглянулся. Только шарканье его шагов быстро затихло в темноте.
Я осталась лежать в углублении. В нос ударили новые запахи: пыль, сырая гниль и спертый, теплый воздух, как в помещении, куда не заглядывали несколько десятков лет. Я попыталась пошевелить рукой, потом ногой – мышцы слабо дрогнули, но подчинялись с огромным трудом. Тело казалось чужим, разбитым, не слушалось команд.
Я не понимала, зачем он это сделал. Не верила в доброту или жалость. Это было странно и пугающе.
Когда я пришла в себя полностью, боль в щеке все еще ныла. Слабость была всепоглощающей, каждая кость болела. Но я вдруг осознала необычную легкость.
Ни одной нити на коже… Руки лежали свободно вдоль тела. Я медленно согнула ногу в колене. Ничего не держало, не стягивало.
Я лежала свободно.
Глава 4. Голод
Жар, тот липкий, бредовый кошмар, что пожирал меня изнутри и смешивал реальность с галлюцинациями, наконец отступил. Не милостью, не щелчком выключателя, а медленно, с мучительной неохотой, будто тяжелая, плотная ткань сползала с моего сознания. Он уходил волнами, оставляя после себя пустоту, сопровождающуюся гулом в висках и ощущением выжженной пустыни во рту.
Я пришла в себя не сразу. Сперва почувствовала под щекой что-то сухое и колючее. Позже я поняла, что это был мох. Запах старого камня и пыли, который окутывал меня, резко контрастировал с тем жутким смрадом тлена и паутины. Но самое главное – здесь было сухо. Понемногу я начала припоминать, что сюда меня швырнул монстр, когда начался ливень.