Виктория Котийяр – Чудо чудное (страница 5)

– Тухлятиной воняло, – подтвердил Баюн с брезгливой гримасой.

– Жуть как воняло! Фу! – снова передёрнулась ведьма.

– Фу!!!

Тем временем Ярослав, пересев поудобнее, не сдавался:

– А я вот полюбил. Вы её просто не видели… Она царевной оказалась. Днём лягушкой была, а ночью – снова девицей. Проклятие такое. Я её даже с отцом познакомил. Батюшка полюбил её, как родную дочь.

– Прямо-таки как дочь? – усмехнулся Баюн, прищурив нахальные кошачьи глазища.

– Свежо предание, да верится с трудом, – буркнула ведьма.

Царевич поднял руку, будто клятву давать собрался:

– Как родную дочь, честное слово! Велел мне на ней жениться и стать царём. Сам-то давно хотел на покой, в путешествие отправиться, мир повидать. – Юноша на мгновение потупился. – Двое моих братьев уже померли. Одного хворь сразила, другой в битве у Непрядвы пал. Слыхали про такую? Там все погибли, никто не спасся.

– Нам, знаешь ли, до одного места ваши войны, – отрезала ведьма.

– Нас Явь не интересует, – добавил Баюн с равнодушием.

Где-то вдалеке запели птички, точно колокольчики, призывающие к чему-то, аль знаменующие окончание беседы. Ярослав кивнул, погрустнел. Брови его пшеничные сдвинулись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он взглянул на ведьму с котом, но те ждали его рассказ и никуда не уходили, потому продолжил:

– Моя царевна… Она чудеса творила. Рубаху батюшке за ночь сшила из лунного света, ковёр выткала, на котором всё царство как на ладони было. А в последнюю ночь – на пир явилась в платье, словно лебёдушка. Одним взмахом голубиц из рукава пустила, вторым – стол уставила яствами, третьим – залу золотом осыпала. Мы плясали, как безумные: я, она, батюшка, все гости – бояре да дворяне.

Голос царевича внезапно стал тише:

– Потом я вышел по нужде, шёл мимо кухни, смотрю, лежит что-то. Подумал, что кухарка объедки не убрала. Бросил в огонь… Оборачиваюсь…

Ярослав вдруг замолчал и поморщился, будто его сковала боль. Руки прижал к вискам, начал губы грызть, следом пальцы заломил, а потом и вовсе за ногти принялся. Верее это всё изрядно поднадоело, не любила она лишнюю драму.

– Ну, говори, не томи! – рявкнула ведьма.

– То есть эти бредни интересно слушать, а мои – нет? – обиделся Баюн.

Верея отмахнулась, а Ярослав, собрав волю в кулак, продолжил:

– Оборачиваюсь – а она стоит. Из глаз – слёзы, как алмазы. Говорит: «Ты сжёг мою лягушачью шкурку раньше срока. Теперь Кощей меня заберёт. Не сыщешь вовек. Прощай». И исчезла. На глазах испарилась…

Он тяжело вздохнул.

– Я к батюшке – а он как взъярится: «Отыщи девицу-красавицу, не то голову срублю. Не нужен мне сын, что невесту не сберёг». Вот я и пришёл к тебе за помощью.

Баюн фыркнул и опустился на землю, подмяв под себя шерстяные лапы да хвостом овившись. Солнышко проникало сквозь листья и поджаривало макушки, тёплые порывы мягкого летнего ветра навевали умиротворение, какого в душе ведьмы не было и в помине.

"С одной стороны, не сдался он мне, – терзалась она думами противоречивыми. – Пущай и помрёт. Забуду через день. А с другой… вдруг и правда провидение? Может, судьба испытание мне даёт? Может, моё предназначение вовсе не в том, чтобы души в Навь переправлять…"

Наконец она подняла замутненный и уставший взгляд.

– Ладно, Ярослав. Зацепила ты меня своей историей.

– Чего?! – вскрикнул Баюн так громко и визгливо, точно его оса укусила.

– Чего слышал, не тявкай! – оборвала кота Верея и следом чуть мягче к Ярославу обратилась: – Помогу тебе, царевич. Вместе пойдём к Кощею. Только я уверена – не он это. Марья Моревна давненько его прочно заковала, в темнице держит. Но, так и быть, заглянем на огонёк.

– Спасибо! Спасибо тебе! – подскочил Ярослав, сияя. – Услышали Боги!

Он кинулся к ведьме, крепко обнял, закружил, чмокнул в обе щеки, точно была она не бабкой, а молодой девицей.

– Поставь! Переломишь же! Стара я! – запротестовала она, и, слава Перуну да Сварогу, царевич внял её мольбам.

Баюн же хитро прищурился и промурлыкал:

– Кстати, о старости. Ягуль, пора бы живой воды испить.

Та спорить не стала. Давно уж решила, что омолодиться надобно ей, дабы обузой не быть. Тем более, что уж скрывать, хотелось Верее почувствовать себя красной девицей, ведь таковой она себя не помнила совсем. Два века в обличье бабки пробыла, будто иначе и быть не могло.

– Придётся. Клубок не потерял, царевич?

Ярослав достал из кармана золотистый клубочек, который переливался тусклым желтоватым сиянием, и подкинул его в воздух:

– Целёхонький. Успел изловить, когда сапоги издохли.

– Не издохли, а подустали, – усмехнулась Яга.

Попытка путь до речки быстренько миновать не увенчалась успехом, ибо шла ведьма медленно, кое-как, с горем пополам. Посему решили всё-таки в лесу заночевать, а наутро путь продолжить.

– Баюн, колдуй нам завесу от зверья, – скомандовала Верея, когда они наконец выискали подходящую для ночлега поляну.

– Да кто к тебе сунется? Ты ж баба Яга, тебя весь Дремучий лес боится! – фыркнул кот, однако видно по нему было, что не собирался он с хозяйкой всерьёз спорить.

– Меня – да, а царевича – нет. Колдуй!

Баюн повёл усами и пробубнил под нос заклинание. Ветер стих, воздух потеплел, земля укрылась мхом.

– Не стоит благодарностей.

– Спасибо вам обоим, – тут же отозвался Ярослав, укладываясь на мягкий мох и сладко зевая. – Даже не знаю, что бы я делал один.

– Помер бы, – подсказала ведьма с хитрой усмешкой. – Волки бы сожрали. Аль ещё кто…

Царевич сглотнул, укутался плотнее в плащ и набок перевернулся. Мох под ним оказался мягким, словно перина в царской опочивальне. Тем не менее Ярослав ни на секунду не забывал, что нынче он не у себя в царстве Тридевятом, а в мире загробном, запредельном. В Нави.

Верея долго не могла уснуть. Сердце её то стучало с тревожной поспешностью, то замедлялось, будто прислушивалось к чему-то внутри.

"Неужто выбралась из избы?"

"Завтра ещё и омоложусь… Как же я себя почувствую?"

"Отвыкла-поди быть юной девицей. Эх…" – грустно подумала ведьма и, наконец, закрыла глаза.

Наутро выбрались в путь – позавтракали наспех орехами да кислым щавелем и направились к реке. Благо, идти было недалеко, но Верея еле тащилась, будто старая кобыла на последнем издыхании. Ярослав шагал рядом молча и сдержанно, а вот Баюн не унимался:

– Ну сколько можно? – бурчал он, закатывая глаза. – Давай же, шажок… ну ещё один…

Некоторое время спустя взвыл почти трагически:

– Я с ума сойду! Мы хоть полверсты осилили?!

– Стараюсь, стараюсь, – пропыхтела ведьма, силясь отдышаться. – Бегу, как могу. Слышишь, хрустит всё?! Сама не знаю, какой годок пошёл, гляди, и за тысячу лет могло перевалить.

– Ага, за две тысячи. Ты себе льстишь. Небось с самого начала времен кряхтишь. А то и вовсе старой родилась.

– Перун тебе на язык! Вода ж тогда не поможет! Да и не видела я ни разу, чтоб старыми рождались.

– Ягуль, не отвлекайся, – промурлыкал Баюн, упорно сдерживая кошачью ярость, – Ещё ша-а-а-аг.

– О, а вот и ручей, – воскликнул Ярослав. – Пришли наконец. Фух. Думал, не дойдём.

Верея злобно зыркнула на царевича, тот поднял ладони вверх – в примирении. Баюн от радости замурчал, дюже склоки и ссоры любил.

Лес и впрямь кончался, высокие деревья с раскидистой кроной на нет сходили, а сквозь кусты сверкала и переливалась в лучах утреннего солнца речная водица. Птичье щебетание ласкало слух, кое-где белки прыгали с ветки на ветку, а меж иголок еловых, которые тропку сплошь усыпали, шныряли жучки да паучки. Пахло хвоей, васильками, что разрослись дивным ковром на полянке неподалёку, и утренней свежестью.

Преодолела Верея высокие заросли, которые речку от леса дремучего отделяли. Кое-как продралась она сквозь кусты колючие, бранясь да отплевываясь от листьев и репья. Царевич же с Баюном по проторенной дорожке следом радостно прошли.

Вышли они втроём на берег речки и вдруг увидали неподалеку мужичка, а точнее деда. Лицо у него сморщенное было, руки пятнами покрылись, а вот волосы, точно трава под весенним солнышком, зелёные были и длинные, ниже плеч. И глаза изумрудами сверкали.

– А это ещё кто такой? – прошептал Ярослав, словно боясь, будто старик его услышит.