Виктория Котийяр – Чудо чудное (страница 3)

– Папка мамку задушил, следом и меня. Я глаза открыл – гуси-лебеди тут как тут. Сюда притащили, а про избу я знаю. И слова правильные, и кто хозяйка. Мне бабушка рассказывала, когда жива была. А ты, Верея, на неё похожа. Так чего ж бояться-то?

– Затараторил как, – усмехнулась Верея, потрепав мальчонку по голове. – Про папку забудь, скотина он. Припрётся ещё – я ему устрою сладкую жизнь. Вовек из Дремучего леса не выберется. Мамку к тебе отправлю, как только сюда явится. Только не ной, а то, вижу, сопли из носа потекли. Ешь, пей. Потом в баню и на печь спать. Проснёшься – гуси-лебеди тебя отнесут дальше.

– В Навь? К Кощею Бессмертному? – спросил Сенька. Храбрился он, да только в ту секунду в его глазах предательски промелькнул страх. Василисе жалко было детишек. Считала она их совершенно несчастными: мол, пожить не успели и уже померли, а тут не спокойствие и счастье, а продолжение тяжкого бытия. Посему она мигом попыталась успокоить мальчонку:

– Глупости какие! К Алатырю, камню такому, рассказывала бабушка о нём?

Василиса подсела к нему поближе да по голове погладила.

«Замуж ей надобно. Дитятко родить. Не со мной в избе прозябать, это уж точно», – глядя на ученицу, подумала Яга.

– Угу, – кивнул Сенька.

– Вот. А через него – в Правь, – пояснила Василиса.

Сенька ахнул, аж изюм изо рта посыпался. Девица же захохотала и по-матерински обтерла ему рот полотенчиком.

– К Богам попаду? – изумился он.

– К Богам, к Богам, – кивнула Верея. – Куда ж ещё. Ты маленький, безгрешный. Нечего по Нави шляться.

– Мне уже семь годков зимой исполнилось. Я взрослый! – заявил Сенька.

– Сейчас договоришься, и я тебя… – пригрозила Верея.

– Верея! Точно, ностальгия в голову ударила, – вклинился Баюн. – Опять за старое?

– Бабушка шутит, – улыбнулась Василиса. – Она у нас такая затейница. На самом деле – добрейшая душа.

Верея скривилась. Едва ли она шутила в тот момент: всё-таки подъедать явских у жителей Нави было не зазорно. Оно-то и не одобрялось, но и не порицалось дюже, потому кто-то да лакомился. Те же полуденницы, к примеру.

Не продолжая беседу, Яга вернулась к котлу и погрузила половник. Зачерпнула серо-лилового варева, подула. Баюн навострил уши.

– Может, не надо? – протянул он с сомнением. В котле что-то булькнуло. Запахло тухлыми яйцами и перегнившими яблоками.

– Цыц! Учить меня удумал?

– Кто ж, если не я-то?

– Тебе хорошо, ты память не терял, – проворчала Верея. – Коли расскажешь что о моём прошлом, так не стану пить.

Баюн вздохнул – точно как делают обычно коты ни с того ни с сего. Только простые звери и впрямь так вздыхают безо всякой причины, а вот «учёный» сделал это намеренно. Показать хотел абсурдность вопроса хозяйки.

– Ежели знал бы, то рассказал, – ответил он, слегка глаза закатив. – Я ведь к тебе пришёл сюда уже, когда ты бабкой была, в избе жила да души мертвых в Навь переправляла.

– А до этого в Прави ошивался у Велеса. Помню-помню, не совсем ещё того. Вот и закончили разговор.

Ярослав, будто тень, скользнул из бани, едва пар рассеялся. Влажные пряди пшеничных волос прилипли ко лбу, а глаза наполнились решимостью. Он знал, что времени у него в обрез. Баба Яга, хоть и ворчлива, но слово держит, и если она сказала "прочь из хаты", значит, так тому и быть.

Царевич бесшумно прокрался по лестнице, минуя горницу, где Василиса хлопотала над Сенькой. В закромах, куда он заглянул прежде, чем идти в баню, он заметил пару сапог-скороходов, припорошенных пылью, и клубок ниток, тускло поблескивающий в полумраке. Сердце царевича забилось быстрее.

"Вот оно!" – подумал он, и ловким движением схватил оба предмета.

Сапоги пришлись впору, словно были сшиты специально для него. Ярослав судорожно выдохнул, готовясь совершить прыжок веры.

Веры в самого себя.

Он чуть крепче сжал украденный клубок и резко сорвался с места. Ступеньки старенькой лестницы натужено скрипнули.

Он слышал, как Василиса крикнула его имя, но не остановился. Он знал, что Яга не простит ему этого и скорее всего кинется в погоню, но спасение царевны-лягушки было для него важнее.

"Прости, бабушка Верея, – подумал он, – но я должен спасти свою любовь".

…Бабка поднесла черпак к губам, облизнулась и собиралась уже хлебнуть сомнительное снадобье, как позади раздался крик Василисы:

– Куда, паршивец?!

Двери были распахнуты настежь, а вдали прощально мелькнули пшеничные прядки, сверкнув в лучах солнца золотом.

– Что случилось?!

Василиса всхлипнула и рухнула на табуретку. По её щекам полились горькие слезы.

– Прости меня, бабуль! Этот гад ползучий, царевич, из бани выскочил и убежал в Навь. Он ведь готовый уже. Стрелой умчался в твоих сапогах-скороходах. Я только успела заметить в его руке клубок волшебный и всё.

Василиса продолжала хныкать, а глаза её горели яростью и обидой.

– Вот паскуда! – выругалась Верея, – Ладно, Васька, не ной. Займись пока Арсением, а я на метлу и в погоню. Баюн?

– Всегда с тобой, Ягуль, – подскочил на лапках кот, – На печи сидеть больно наскучило.

Верея глаза закатила от внезапного воодушевления кота. Любил Баюн, когда вокруг хаос начинался, да и сам его создавал неоднократно.

Помельтешив возле котла, бабка плюнула и посеменила в закрома. Среди кучи барахла отыскала свою летучую метлу, обтёрла от пыли да паутины и радостно улыбнулась. Давно она никуда не вылетала, лет сто, не меньше.

– Нет, не пойдёт, – задумчиво протянула Верея, – Нам вдвоём лететь. Ступу мою видал?

Баюн, который ходил за хозяйкой аки тень, живо огляделся. Вдруг замер и изогнулся дугой, словно встретился с самим правским богом. Шерсть его вздыбилась, лапы напряглись, и он протяжно зашипел.

– Лучше бы не видел!

– Вот-те раз. А я и забыла…

Верея подошла к ступе и заглянула внутрь. На дне ползали белые жирные личинки, забавно копошились, пытаясь забраться по склизким стенкам. Снаружи виднелась пара здоровенных трещин, между которыми теснились серые пятна плесени.

– Что-то я туда положила лет пятьдесят назад, – проговорила Верея, – И позабыла.

– Это что-то скоро захватит избу и выселит нас к белобоговой матушке! – воскликнул Баюн, – Выбрось её!

– Не-е, – протянула бабка, – Годков семьдесят еще постоит, потом выброшу. Вдруг пригодится.

Она снова покосилась на ступу и, отойдя от греха подальше, криво-косо уселась на метлу. Кот мучительно прошипел в последний раз и запрыгнул позади бабки. Крепко вцепился когтями в прутья.

– Васька, следи за всем, пока меня нет, – повелела Верея, – Отберу у царевича клубок с сапогами и вернусь.

– Убьёшь его? – спросила Василиса, стараясь выглядеть равнодушно. На деле же она дюже переживала за свою наставницу. Девица была из рода берегинь, у которых поверье ходило, мол, негоже убивать зазря, особенно явских, которые даже толком постоять за себя не могут. Быть может, если бы Василиса уродилась полуденницей, то думала бы иначе.

– Съем, – усмехнулась Верея.

– Бабушка!

– Ох, Васька! Шучу же, – отмахнулась Яга, – Подумаю, что со стервецом делать. Управишься без меня?

– Не переживай, бабушка, – заулыбавшись, ответила Василиса, – Я твои наказы помню, все знаю. Управлюсь.

– Вот и умница. Ну, помчали!

Верея присвистнула, вкладывая в голос свой колдовство, метла тут же задрожала и взметнулась ввысь. Кое-как с пыхтением бабка сцепила рукоятку кривыми пальцами и приказала лететь вперёд. Вскоре они с котом, покинув избу да огородик, скрылись из виду.

– Ну вот, вдвоём мы, Сенька, – улыбнулась Василиса, – Допил? Идём в баньку теперь.

– Идём, – кивнул Арсений, – Мне с тобой спокойнее.

И они молча отправились вверх по скрипучей лестнице. Дверь захлопнулась сама собой, а изба наполнилась благословенной тишиной, которой порой не хватало из-за ворчания старой бабки Яги. Однако в то же время горница опустела, будто из неё вытянули жизнь и радость. Василиса же, провожая мальчика в баню, подумала, что без бабушки этот мир стал бы совершенно бесцветным.

Ветер дул в лицо, солнце медленно ползло к горизонту, окрашивая небо в багряные и золотистые оттенки. Верея кое-как сидела на метле, вцепившись в рукоятку так крепко, что костяшки её пальцев побелели и местами даже посинели. Баюн устроился поудобнее на её плече и даже умудрился задремать, мурлыча себе под нос то ли сказки, то ли песни, то ли ругательства.

Петляли они между веток густых крон. Деревья в Дремучем лесу не стеснялись и разрастались так, чтобы солнечные лучи даже не думали просочиться меж листьями. Лучи-то просачивались всё равно, но деревья не сдавались.