Виктория Королёва – Яд (страница 7)
– Тебя постоянно пытаются спрятать.
Каждое слово попадает точно в больное место. Внутренне дёргаюсь. Я много раз об этом думала, да что там думала… бабушка и та так же говорит, хотя прекрасно знает, где и какие у меня провалы могут быть.
– Вы… вы считаете, меня… специально?
Мужские губы искривляются в подобие улыбки. Очень скупой, почти незаметной, но улыбке.
– Да.
У меня мгновенно холодеет под ложечкой. Он прав… а если он прав, значит мне не показалось, значит я не надумала!
Всплывают все мелочи: как меня без конца двигают по сцене, как хвалят через раз, как обходят взглядом… Это всё было! Всё-всё было!
– Заметила?
Киваю.
Если это видит кто‑то ещё, значит, я не сошла с ума. Я права! Бабушка права!
– Спасибо… – шепчу, сдерживая накатывающие слёзы.
Я не плакса, нет, просто не могу справиться. Они начинают накатывать и всё… Подаюсь вперёд и начинаю искренне благодарить:
– Спасибо, спасибо вам большое… что вы… что вы это видите, что…
Я сбиваюсь, захлёбываясь словами.
Он не отвечает – сначала просто смотрит. Прищур. Уголок губ чуть приподнимается. Улыбка выходит не мягкой – знающей.
Сергей Сергеевич откидывается на спинку кресла, удобно устраивается, закидывает ногу на ногу.
– Я поговорю с ним.
Под ложечкой немеет.
Словно я стою на самом краю сцены, а под ногами – не просто оркестровая яма, а пропасть. И если сделать шаг… взлечу! Буду парить, буду парить как мама… я…
– Вы… вы правда хотите за меня… – запинаюсь, сглатывая ком, – заступиться?
– Да.
И всё.
Меня отпускает.
Я взлетаю.
Вся тяжесть, весь стыд, все разговоры про «вас сюда протолкнули против шерсти» вдруг теряют вес. Да, протолкнули. Да, я это понимаю. Но если теперь, «после этого», мне дадут шанс доказать, что я сама чего‑то стою? Я хочу этот шанс! Я очень хочу этот шанс!!!
– Я… – по‑детски глупая улыбка сама растягивает губы, – Я не знаю, как вас благодарить… Честно. Я… я буду работать, я не подведу, я…
Он молчит.
Снова чуть глубже откидывается в кресле, медленно поворачивает голову, разглядывая меня. На лице – ироничная улыбка. Понимаю… я тут расплылась просто, а он… он взрослый и просто пережидает.
Теперь всё будет иначе. Всё иначе! Обещаю.
Глава 3
Утро… Театр в такое время ещё только-только просыпается. Люди искусства любят спать… кто бы что не говорил…
Идя по коридору, слушаю свои собственные шаги, внутри продолжает расцветать. Не могу перестать улыбаться. Такой подъём невероятный.
Сворачиваю к гримёрке, юркаю в приоткрытую дверь и застываю на пороге. На моём столике, среди заваленных пудрой баночек, расчёсок и помятого блокнота Эли, стоит огромный букет ромашек… крупных, красивых, пахучих настолько, что чувствуется даже тут, на пороге.
– Ничего себе, – тянет Света, выглядывая из-за моего плеча. – Твой или наша пучеглазка кому-то приглянулась?
– Не знаю… – шепчу растерянно, медленно двигаясь к столику.
– Ну, так посмотри, карточка для этого есть, – хохочет, кидая свою сумку под стол.
Потянулась и как была, с огромными глазами, так и развернула её, чтобы увидеть:
Щёки вспыхнули. Это мой… не Элин, а мой…
– Ну чё там? – перегнулась через меня Марина, а увидев, захлопала в ладоши: – О-о-о, поздравляю с боевым крещением.
– Началось… – закатила глаза Жанна.
– Просто цветы…
– Угу, – усмехнулась в ответ, меланхолично натягивая гетры повыше. – Не раздевайся, детка, до белья… как минимум сразу.
– Жан… ну может замуж выйдет, – кричит Света. – Не завидуй там.
– Да, конечно. А-то ты не знаешь. В койку только сразу. Замуж, ха-ха-ха, и ещё трижды «ха». Потягают по ресторанам и прямой наводкой на простыни. Не строй из себя святую невинность, тоже мне.
– Ну и стерва ты, Жан, – возмутилась Марина.
– Пусть знает. А-то запудрят мозги молодой девке. Ты посмотри на неё, у неё на лице всё написано. А им того и надо. Подарил букетик и всё, в трусы сразу.
– Гамина как-то вышла. – вступила в спор Настя.
Жанна закатила глаза.
– Одна из сотни. И то…
Дальше пошли дебаты на тему, а я… я просто смотрела на букет и внутри… Боже мой, там патока сладкая. Они такие красивые, самые красивые… беленькие, большие, очень-очень вкусно пахнущие.
Я не стала никому рассказывать, кто даритель, что мы обсуждали… Это моё. Слишком хрупкое, слишком личное, чтобы вытаскивать наружу. Они про постель, ещё про что-то, а мне смешно. Какая постель? Я ему в дочки гожусь. Это просто подарок… поддержка. Очень приятный, увесистый, но всё-таки безумно милый подарок. Не какие-нибудь пошлые красные розы, от которых тут дышать после спектакля нечем, а ромашки. Чистые ромашки…
Наклонилась над букетом, вдохнула глубже.
Широко улыбнулась, чувствуя запах поля, детства с редкими днями, когда мама ещё была дома, а не в гастролях.
– Дианка, давай, переодевайся… – добродушно поторопила Лиза, потрепав по плечу. – Потом насмотришься, ещё надоест таскать домой охапками.
– Да, давайте. Сегодня первая общая, Романов съест за опоздание. – буркнула Лада, как всегда, сощурившись до самых не могу.
И словно по сигналу, перестала улыбаться, проваливаясь всё дальше и дальше. Мгновенно собралась, бросившись переодеваться.
Романов – это почти бог. Художественный руководитель балетной труппы, худрук, хозяин судьбы, называйте как хотите. Высокий, сухощавый, с вечно усталым лицом, на котором усталость не мешает презрению. Про таких говорят: «он сделал не одну карьеру» – и не одну сломал… тут тоже правда.
И так получилось, что пока я разглядывала цветы, шла по направлению в зал самая последняя. Да какой там шла, я уже бежала. И Бог его ведает как, но в какой-то момент услышала командное:
– Волынская.