Виктория Королёва – Яд (страница 4)
– Я свою жизнь на этот театр положила! Я всё сделала, чтобы ты не считала копейки!
В груди заканчивается воздух, а в моей голове иссякают аргументы. Я устала спорить и просить так не делать. От меня ждали огромных результатов, но я пока… в общем, я устала.
Когда минутка нравоучений заканчивается, бабушка приглаживает волос, смотря на себя в уголок старого трюмо, поправляет помаду, хотя та и так лежит идеальным плотным слоем и кажется, забывает про меня окончательно.
Отвожу глаза в сторону окна. Щель форточки пропускает холодный воздух. Шелестит занавеска. На секунду прикрываю глаза и вижу не душную комнату, набитую хрусталём, грамотами и претензиями, а мамину гримёрку. Пудру в круглой коробке, лак для волос, её руки на моих плечах, когда она ставила меня на первые пуанты… это было как будто бы вчера всё.
Моё детство было другим – тёплым, живым. Мне казалось, что всё это – навсегда. Что есть «мы трое», а ещё будет сцена и мир, в котором, если очень стараться, можно всё.
Жизнь разломилась на «до» и «после». Не сразу, не одним ударом, а как лёд весной: сначала трещина, потом ещё, потом всё пошло крупными льдинами.
Хотя… если честно, та самая трещина появилась ещё в моём «до».
Бабушка, её четырёхкомнатное королевство с коврами на стенах, запах нафталина и старых афиш, моя вязкая тоска и упрямое желание добиться большего – при полном отсутствии у преподавателя желания увидеть во мне хоть что‑то стоящее. Всё в версии «до».
Днём я честно отрабатывала свои комбинации: плие, батманы, бесконечные экзерсисы у станка, стараясь вытянуть носок так, будто от этого зависело моё будущее. А вечером возвращалась не в закулисье театра, а в бабушкину «маленькую сцену» – узкую комнату с потёртым ковром, где вместо софитов – торшер без абажура, а вместо балетмейстера – она, с тростью рядом.
Она сидела в кресле, как строгий педагог на просмотре, и по‑своему «ставила» меня:
– Опять колено мягкое.
– Стопа не дотянута.
– Нельзя так! Нет мягкости, нет плавности! Где это всё?!
Я ловила в зеркале своё отражение между сервантов и книжных полок – чужое, неидеальное. Сцена манила, как свет за закрытыми шторами, но путь к ней всё равно проходил через бабушкино «так, ещё раз» и чьи‑то чужие оценки: «недостаточно», «сыро», «не твой уровень».
Мы с ней ссорились больше, чем разговаривали. После очередного недопонимания я хлопала дверью её комнаты, уходила на кухню или в коридор и, присев на подоконник у окна во двор, смотрела, как темнеет, и пыталась понять, чего хочу на самом деле: соответствовать или перестать барахтаться.
Сокрушаясь после очередного разговора с бабушкой, я ещё не знала, что каждый мой обиженный шаг по квартире, каждая дополнительная попытка сделать плие у подоконника, каждая новая попытка доказать, что‑то не только ей, но и себе самой, – всё это медленно ведёт меня к тому самому «после». К моменту, когда сцена, вместо мечты, станет точкой невозврата.
Если бы я знала, если…
Глава 2
Потом, когда‑нибудь, именно это время я назову той самой точкой невозврата… Но пока я этого не знала. Поэтому вдыхала особенный запах «праздника» в фойе полной грудью.
Дорогой парфюм, шампанское, свежие цветы и едва различимая пыль занавесов. Всё вперемешку. От этого у меня кружилась голова, а может быть, потому что третий показ даёт о себе знать. Ноги гудят, мышцы забиты, а я сама не понимаю, где я и что я.
С самого утра в театре шептались:
– Сегодня придёт Вяткин.
– Сам Сергей Сергеевич.
– Вы понимаете, кто это?
Я не понимала. Для меня это была просто ещё одна фамилия из разговоров, рядом с которой гипнотическим образом возникал столп людского уважения и заискивания. У кого-то был Станиславский, а у кого-то Вяткин… как-то так воспринималось. Не думаю, что их можно сравнивать, но всё-таки.
К обеду стало ясно: это не просто «важный зритель». Это человек, который, по слухам, вливается в театр деньгами. Этакий спонсор‑спаситель, а как наши говорят – фактический владелец. Уж не знаю как, но народ шепчется о разном.
– Если он вложится, – шептали в коридоре, – наконец‑то поменяем свет.
– И зал отремонтируют.
– И худрука, может, сменяют. Задолбал урод…
Фамилия Вяткин висела в воздухе неделю, а в день «прихода» и вовсе повисло облаком над головами.
Я старалась абстрагироваться. Для меня было важно другое: не перепутать выход, не врезаться в соседку, как на репетиции, когда я в полоборота вылетела из линии и чуть не снесла декорацию. Так что, весь день прокручивала комбинации в голове, изредка вспоминая про какого-то там гостя или хозяина, не знаю как в итоге правильно.
Перед первым звонком ассистент балетмейстера заглянула в общую гримёрку – раскрасневшаяся, взвинченная:
– Девочки, слышали? Вяткин будет в ложе. С мэром, с этим… как его… спонсором ещё одним. Постарайтесь, ладно?
– А мы что, обычно не стараемся? – недовольно буркнула Ева.
Гримёрша Марина, прищёлкнула языком:
– Ты не ерничай. Такой человек в зал приходит не каждый день. Глаза раскройте и танцуйте, как в последний раз.
На неё тут же зашикали, потому что нечего гримёршам поучать тут, но совету всё равно вняли.
Посмотрела на себя в зеркало, поправляя сетку на пучке. Мне всё равно, главное не накосячить. Да, да… я опять – третья линия кордебалета, левая половина сцены. Вальс, общие построения, никаких соло, никакого «поля». Я – фрагмент орнамента, маленькая деталь на большом полотне. Так что, едва ли он там что-то увидит, все смотря на солистку. Так правильно, так должно быть.
Вдохнула, выдохнула и принялась завязывать ленты. Я постараюсь, выложусь на максимум возможного, но специально рвать себе жилы не буду, потому что стопроцентно потеряю концентрацию и тогда меня однозначно запомнят, как самую нелепую часть всего танца. Бабушка такого не простит. Она сюда не выбирается почти, но информация о подобном до неё докатится быстрее скорости сверхзвука.
***
Когда гаснет зал, мир сжимается до прямоугольника сцены.
Я не волнуюсь… почти нет.
Первая картина пролетела, как всегда, единым куском: выход, построение, протянутые носки, поднятые руки, знакомая музыка. Тело танцует на автомате – мышечная память точнее любого текста: шаг, подбивка, прыжок, поворот, диагональ. Я всё знаю, я всё из этого умею.
Дышу по счёту. Вдох – на подготовку, выдох – в движении. Мышцы горят огнём, подпитываясь из внутреннего резерва.
Где‑то там, за кулисами, между выходами, вспоминается, что в ложе сидит какая‑то огромная шишка, но на сцене это всё уходит, растворяется в прожекторах, практически исчезает.
Пока всё идёт хорошо. Пока что…
Во втором акте есть момент, который я люблю и ненавижу одновременно. Вальс. Мы рассыпаемся по диагоналям, и в определённой точке мне приходится выйти чуть ближе к залу, встать полубоком, поднять руки – и на несколько секунд застыть в позе, пока солистка продолжает вариацию в центре.
Замираю в пустоту. Взгляд уходит над основными зрителями в темному. Я вижу мир, которого нет, я создаю этот мир в своих глазах, заставляя их всех поверить в этот мир.
На самом деле, там ничего нет, просто чёрный провал. Зелёные и красные огоньки аварийных выходов, чёрное море, где не различить лиц. Но в этот раз темнота меняется… Нет… дело не в свете, которого по сути нет, дело во внимании. Я чувствую его на себе – огромную концентрацию внимания.
Я столько раз это проделывала. Столько раз, что и не счесть уже. Но именно сейчас, в черноте лож, на несколько секунд явственно ощущаю взгляд на себе. Не на общую картинку, не на первую линию в целом, а на меня. Прицельно.
Ноги едва заметно дрогнули в пятой позиции, стопы чуть поплыли в пуантах.
Насильно удерживаюсь и господи, как же сильно радуюсь, когда музыка меняет темп, а мы меняем рисунок. Входят мальчики, перестраиваемся, я чувствую спиной дыхание соседки слева, правым плечом – край пачки девочки в следующем ряду. И успокаиваюсь.
Мысленно выдыхаю, держу лицо, линию, ритм.
Когда оркестр гасит звук на последнем аккорде и мы замираем в финальных позах, зал взрывается аплодисментами. Люстра вспыхивает, и я, держась за руки девочек по бокам, привычно улыбаюсь – аккуратно, не слишком широко… как всегда.
Но мой взгляд сам собой, уплывает к ложам. Всего то на секунду, но тут же вновь возвращается обратно. Слишком много… их слишком много, непонятно откуда смотрели. И смотрели ли вовсе.
***
За кулисами творился привычный бардак – смех, крики, шуршание пачек, хлопающие двери, чей‑то нервный мат. Мы растягивали ленты, стаскивали корсажи, кто‑то уже успел натянуть тренировочные штаны прямо поверх колготок, ещё не добравшись до гримёрки.
Но… тема с тем самым «гостем» всё ещё никого не отпускала. Я слушала молча, что сказать, если подобные люди никогда меня не интересовали. Вот если бы какой-то художественный деятель – тогда да, а так…