Виктория Королёва – Яд (страница 3)
– Ага, – фыркает Лера, пережёвывая свой кусочек. – Ты будешь примой в нашем школьном капустнике. Если будешь жрать после восьми. Вырастет жопа и всего доброго.
– А ты не будешь есть вообще, – психанула Соня, явно обидевшись на свою любовь к сладкому. – Будешь одни кожа, да кости.
– Да пусть так, ты постоянно жрёшь.
– А я нормально ем, – вставила свои пять копеек, чтобы хоть как-то разрядить.
Девочки синхронно закатили глаза.
– Тебя скоро и видно не будет. – не выдержала Лера. – Половинка мандарина за день и воздух.
– Ну… ей не надо будет дружить с худруком, – мечтательно подытоживала Соня. – Да и в общем, Дианку возьмут по династии. Фамилия сама за неё станцует.
– Иди к чёрту, – тихо смеялась, толкая подругу в плечо.
– А то нет… – съязвила Лера, откусывая яблоко.
– Нет! – возмутилась.
– Ну да… ага…
– Давайте, хватит?! – вмешалась переполошённая Соня.
Я в такие моменты отворачивалась, делая вид, что тема закрыта, хотя внутри всю трясло. Да, фамилия, да есть привилегии некоторые, но в учёбе они не помогают, с меня спрашивают больше, чем со всех… ждут что я буду схватывать слёту, а я… как получается я.
Ругались не часто… всё-таки нас очень сильно объединял балет, так что в честь этого устраивали свои капустники в пустом зале. Музыкантов, конечно, не было, зато была колонка и флешка, когда с попсой, когда с классикой.
– Итак! Собрались? Молодцы! Сегодня репетируем «Лебединое озеро» по‑новому, – объявляет Лера, включая какой‑нибудь бессмысленный трек. – Я – Зигфрид, Диана – Одетта, Соня – злая судьба в виде тазика.
– Эй! – возмущалась Соня, – Когда буду принцессой? Несправедливо, блин!
– Когда перестанешь наступать на пуанты, – беззлобно подшучиваю.
Мы носились по залу, кувыркались, делали дурацкие поддержки, падали на пол, хохоча до слёз. В те моменты балет не был системой выживания. Он был игрой. Живым. Нашим. И я думала, что там, в большом мире так же… Наивная.
Прослушивание в театр прошло как в тумане… Много света, мало воздуха, большой зал, длинный стол, за которым сидели люди с лицами, в которых я пыталась разглядеть хоть что‑то человеческое. Балетмейстер, худрук, какая‑то женщина из отдела кадров, ещё кто‑то – все с папками, с ручками, с глазами в которых только оценка.
Мы выходили по одной и по две. Па-де-де, вариации, фрагменты комбинаций. Ноги дрожали, спина горела, но я делала всё, что умела. И даже чуть больше. Потому что у меня за спиной стояла бабушка, а за её спиной – родители, которым при жизни этого видеть было не дано. Нельзя было подвести. Совсем нельзя
Потом нас посадили в коридоре «ждать решения». Девочки листали телефоны, кто‑то плакал, кто‑то нервно смеялся. Леры и Сони со мной тогда уже не было. Соня получила травму и была отчислена, а Лера уехала в другой город… Я сидела и смотрела на свои колени и считала минуты.
Ещё чуть-чуть. Ещё немного…
По спине скатывался пот, пальцы сжимались, в висках пульсировало. Мне нужно было пройти, жизненно необходимо пройти!
Когда вышел худрук, бабушка стояла рядом. Я видела, как он кивает, как его глаза становятся чуть более внимательными. Я знала эти движения: они разговаривали не только обо мне. Они разговаривали о прошлом, о долгах, о маме… я знала, бабушка сказала, что поможет. И она помогла…
Взяли меня. Официально – за способности, данные, перспективу. Неофициально – за фамилию, за какие-то давние обещания… Радость была с привкусом ржавчины.
Стыд подкрадывается не сразу. Сначала эйфория: театр, сцена, костюмы, «я в труппе». Только потом, когда видишь, как кто‑то, может быть, более сильный, чем ты, уезжает домой, потому что «не прошла», а ты остаёшься – вот тогда меня и начало окатывать…
А что до театра… я оказалась не принцессой и не той самой снежинкой. Я оказалась единицей в кордебалете. Третий ряд, левая линия, вальс цветов, маленькие пасторали в детских спектаклях, «девочка с венком» в хоре, иногда – «фея, где‑то там, на заднем плане» в «Спящей красавице».
– Будет расти.
– Посмотрим.
Я работала. Танцевала. Тянулась. Но каждый раз, выходя на крошечный соло‑эпизод, чувствовала не только радость, но и чей‑то взгляд в спину… и шёпот: «конечно, взяли, это же дочка Оли».
Сегодня не шептались… мы устали все. Выложились на максимум возможного.
Выхожу на улицу через служебный выход. Узкий проём между домами, запах сырости и мусорные баки у стены. Изнанка театра не выглядела презентабельной… никогда. Это я помню ещё из детства.
Кутаюсь в пуховик, пытаясь спастись от промозглого ветра. Снега нет, но асфальт влажный, блестит в свете фонарей. Переваливаюсь с ноги на ногу. Очень устала… зверски. Ноги помнят пуанты – каждый шаг в сапогах кажется слишком мягким, как по вате.
Облизываю пересохшие губы, прибавляя скорости. Автобусная остановка в десяти минутах пешком. Иду туда, вдыхая холодный воздух через шарф. Пальцы мёрзнут – перчатки, где‑то в бездне сумки, но доставать их лень. Засовываю руки поглубже в карманы.
В ушах всё ещё гудят аплодисменты. Громко – очень-очень громко. Они звучат даже тогда, когда я иду по тёмной улице, мимо киоска с шаурмой и мелкого круглосуточного. Улыбаюсь, несмотря на всё, улыбаюсь. Для кордебалета аплодисменты всегда обезличены. Но я упрямо делаю вид, что хоть парочка была и мне.
Автобуса дожидаюсь на одной силе воле, промерзая, кажется, до самых костей. Но когда он подъезжает: маленький, старенький, с запотевшими окнами, на которых кто‑то пальцем написал «+1» и нарисовал кривое сердечко – ныряю в него как в родной. Протискиваюсь к окну, дожидаюсь места и сев, прижимаюсь лбом к холодному стеклу.
Гул мотора, чья‑то громкая перепалка рядом с кондуктором, запах дешёвого одеколона от мужчины на соседнем сиденье, вопли ребёнка в глубине салона. И всё равно поверх этого – отзвуки музыки и рукоплесканий.
Вытаскиваю наушники, включая мелодию. Благоговейно прикрывая глаза. Я всё ещё там… на сцене.
Автобус дёргается, поворачивает на нашу улицу и только тогда, я выныриваю наружу. Нажимаю кнопку, встаю, пробираюсь к выходу. Выйдя со всем потоком, поправляю лямку сумки, чтобы не слетела с плеча и иду.
Наш дом – панельная девятиэтажка, таких тут десятки. Но у нас, в отличие от многих, в подъезде чисто: аккуратный коврик, свежая побелка, почтовые ящики и те перекрашены. Управдом здоровается с бабушкой по имени‑отчеству – уважительно, как привыкли ещё когда, она сама выходила на сцену. Бабуля у меня с регалиями, тут все это знают.
Заслуженная артистка, бывшая ведущая в театре. Так что не бедствуем… Плюс какие‑то доплаты за звания, «ветеранские» и «городские» программы. Мы не жируем, но и по мусоркам не ходим. Квартплата – вовремя, лекарства – по списку, хрусталь в серванте – тёртый до блеска. Моя зарплата в кордебалете на этом фоне – как карманные деньги. Хватает на проездной, пару кремов и тихо отложенный запас «на всякий случай», который, конечно, никогда не вырастает до реальной суммы.
Подъездный код набираю на автомате. Внутри пахнет варёной картошкой и чем‑то жареным. Лифт, как обычно, «временно не работает», но у нас это уже год как временно, поэтому тащу себя по лестнице, чувствуя, как ноют икры, после сегодняшних прыжков. Вымоталась я.
Добираюсь до пятого. У порога встречает коврик и дверь…
Выдыхаю, чувствуя огромную тяжесть. Переволновалась сегодня, как в первый раз…
Я открываю ключом, захожу, сбрасывая сумку на пол, ближе к стеночке. Закрываю дверь, прислоняясь к ней спиной. Дома как обычно орёт телевизор и отдалённо чувствуется запах духов.
– Диана, это ты?
– Да. – кричу.
Дергаюсь, принимаясь тут же шустро разуваться, цепляя краем глаза висящие на стене грамоты и выцветшие афиши: «Волынская в партии Жизели», «Юбилейный вечер заслуженной артистки».
Ух… это вы ещё не видели, что в серванте – не только хрусталь имеется. Там ещё значки и медали. У бабушки богатое прошлое – огромное. Думаю, у мамы было бы больше, но она не успела…
Бабушку нахожу в гостиной… сидит на краю дивана, в домашнем, но всё равно «парадном» виде: тёмный халат с вышивкой, накинутая поверх меховая жилетка, волосы накручены на бигуди, губы тщательно подведены алой помадой. Если бы сейчас сюда заглянул кто‑нибудь из театра, решил бы, что она собирается не в аптеку за таблетками, а минимум на приём к мэру. Хотя… в аптеку она и не пойдёт.
– Диана, – голос строже на несколько пунктов, – ты слушаешь, что я говорю?
– Слушаю, – вру. Сажусь на стул у окна, вытаскивая из пакета пуанты, чтобы положить их тут и потом подштопать.
Бабушка раздражённо выдыхает, какая головой.
– Ты дочь балерины, моя внучка, ты – Волынская, между прочим. – Кивает в сторону стенки, где висит её собственная чёрно‑белая фотография в молодости: тонкая талия, изящные руки, пачка. – Ты это помнишь?
– Помню, ба.
– Помнит она… – всплеск руками. – А где ты, милая моя? В третьем ряду кордебалета?! – снова качает головой и заключает. – Позор.
– Баб, выдыхаю, – рассматривая свой палец. – Я меньше года труппе. Тут все сначала в кордебалете… Ты же знаешь…
– Все, да не все! – настаивает. – Не все! Есть те, кто сразу на хорошие партии выходит. У кого есть характер. Амбиции. А ты у нас скромница, да? Скромность – это прекрасно, когда у тебя за спиной ничего нет. А у тебя – известная фамилия, данные! Ты должна быть первой!