Виктория Королёва – Яд (страница 2)

Выпрямляюсь, поднимая с колен. Красивые были цветы, жаль, что им придётся засохнуть где-то в общей раздевалке.

Глава 1

Диана

Жарко. Вдыхаю глубже. Воздух влажный. По логике должно быть холодно, но я не чувствую холода – кожа горит.

Оркестр берёт последние ноты «Вальса цветов», зал гудит чем‑то приглушённым, далёким. Свет софитов режет глаза, но я уже давно научилась смотреть сквозь. Я – третья линия кордебалета, левая половина сцены, два шага от условной вечности и три шага от правой кулисы. Если у кого‑то в партере хорошее зрение и много желания, он, возможно, разглядит среди общего вороха юбочек худую девчонку с русыми волосами, собранными в идеальный пучок. Возможно. Но я в это не верю. Очень хотелось бы, но нет…

Шаг, взмах, поворот, точка. Ещё шаг, ещё взмах. Тела вокруг двигаются, как один организм, и я – его маленькая, не слишком заметная клетка. Музыка проходит сквозь, через связки, через натянутую до звона спину. В такие минуты я помню, зачем вообще всё это: мозоли, кровь, бесконечные «ещё раз». Ради этих трёх минут, когда ты перестаёшь быть собой и становишься частью чего‑то больше, чем ты есть. Я – весь мир…

Но если без этого всего, то я – Диана Альбертовна Волынская, кордебалет, Академический театр оперы и балета «Реверанс». Третий ряд, вальс, лебеди, цветы – целый набор «массовка, но красиво». Диана Волынская. Дочь балерины, внучка балерины. Династическая балерина, как любит говорить бабушка, закатывая глаза и поправляя колье.

Но пока, я третья линия слева, если что.

Вытягиваю носок так, будто от этого зависит мир. Хотя знаю: мир от этого не зависит. Балетмейстер – зависит, его настроение… бабушка – зависит, её давление, я совершенно точно завишу от сцены… от шагов, от того, как тело воспроизводит любую комбинацию быстрее, чем голова – таблицу умножения.

Оркестр гасит звук на последнем аккорде, мы замираем в позах, как искусственные цветы в букете. Вдох. Удар аплодисментов в уши – всегда немного неожиданно, будто первый раз.

Справилась. Я справилась…

Выхожу на поклон со всеми, держу линию, улыбаюсь уголками губ, не слишком широко – кордебалет не должен перетягивать одеяло. Но глазами… глазами улыбаюсь во всю.

Зал – море лиц. Волна аплодисментов накрывает, отступает, снова накрывает. Я знаю: аплодируют не мне. «Щелкунчику», вальсу, ёлке, новогоднему настроению, хореографии, солистке в нежно‑розовом, которая только что делала фуэте, и Петру Ильичу заодно. Но на секунду делаю вид, что и мне тоже. Внутренне. Для себя.

Занавес медленно опускается. Мы ещё держим позы, пока не схлопнется последняя щель между нами и зрителем. И только когда красная ткань отрезает нас от зала – выдыхаю по‑настоящему.

Всё.

Я делаю реверанс в сторону темноты, разворачиваюсь и ухожу со сцены в общий поток тел: шелест юбок, скрип пуант на деревянном настиле, чьё‑то нервное хихиканье, чужие духи.

– Молодцы, девочки, – механически бросает ассистент балетмейстера, заглядывая из‑за кулисы. – Кордебалет, задержитесь, будет объявление.

Конечно, будет… Объявление, замечание, новая партия репетиций, новые выговоры, потому что все видели, как Катя запуталась в самом конце. Хотелось бы уйти без этого всего, но тут зависит не от меня, я не прима, так что…

В коридоре пахнет настоящей какофонией: пудрой, лаком для волос, потом, кофе из пластиковых стаканчиков и чуть‑чуть шампанским. Да-да, такое вполне себе бывает, не думайте, что все святые. У нас и корпоративы есть и склоки и всё на свете. Закулисная жизнь такая же скачкообразная, как и кораблик в шторм.

Иду в сторону гримёрки, чувствуя, как ломит пальцы ног – пуанты оставляют автографы на костях. Развязываю ленточки на ходу, по привычке, пока мысли утекают в прошлое.

Я помню своё детство.

Не «по рассказам бабушки», а по запахам, образам, отдельным фрагментам… те, что были до страшной аварии, забравшей у меня сразу двух родителей… Например, мамина гримёрка пахла смесью пудры, духов, перегретого утюга и старого бархата. Помню её руки: длинные пальцы, чуть шершавые от бесконечных репетиций, и тёплую улыбку, которая принадлежала только мне.

– Дианочка, смотри, – мама подбрасывает меня на руках, так легко, что кажется, я ничего не вешу. – Вот тут, – палец касается чёлки – у тебя будет корона. А вот тут, – прикосновение к плечам. – тюник. И ты будешь летать, как снежинка.

Я верила. Тогда – безоговорочно. Что буду летать, что всё будет красиво, что мир – это сцена и за кулисами не бывает грязи, зависти, предательства… Не знаю как моя чистая и светлая мама могла вариться в этом котле змей… не знаю, но она смогла, а у меня пока не особо хорошо получается. Когда-нибудь я буду, а пока… как есть.

Мой первый раз в зале припоминается смутно: много света, очень много незнакомых людей, мамин силуэт на сцене. Она была выше всех – не ростом, линией. А когда поднимала руки, казалось, вместе с ней поднимается весь зал. Я сидела на коленях у папы, прижимаясь к его груди, и думала только одно: «Я тоже так хочу». Папа смеялся, осторожно сжимал мои ладошки своими большими руками.

– Подожди вырасти сначала, – шептал, пока зал срывался в овации. – Сначала уроки, потом пуанты.

Папа пах не сценой, а табаком, кофе и бумагой. У него были вечные блокноты, карандаши, какие‑то схемы, бесконечные росчерки на бумаге… Он не танцевал, но без него танцев не было: чертил, придумывал, спорил, ругался с балетмейстерами, ставил. Строгий, когда дело касалось работы, и мягкий, когда я лезла к нему с вопросами:

– А почему она грустная?

– Потому что так она передаёт весь трагизм.

– Папа, папа, а почему она не смеётся?

– Потому что, если всё время смеяться, никто не поверит.

Я кивала и смотрела дальше. Они были все такие красивые, изящные, лёгкие…

Мама в гримёрке могла заорать на кого‑то или спорить до хрипоты, а папа ругался с солистом, который опаздывал на репетиции. Но дома они смеялись… от сердца. Смеялись над глупыми телевизионными шоу, над тем, как я бесконечно норовила отстричь себе волосы детскими ножницами и над моими пируэтами, после которых я сносила вешалки в коридоре…

Мои первые пуанты появились, когда мне было семь. Это было на несколько лет раньше, чем было можно, но папа принёс коробку и подарил.

– Рано ещё. – возмутилась мама, но всё равно поцеловала меня в висок широко улыбаясь. – Алик, ноги не готовы.

Мы втроём сидели на полу посреди комнаты: я, с огромным предвкушением смотрящая за тем, как она бинтовала мои пальцы и папа фотографирующий этот момент со всех сторон.

– Будет больно, да? – спросила, разглядывая красивую ленту, которой мама обматывает мне ступню.

– Будет, – честно сказала она. – Очень.

И добавила, улыбнувшись:

– Но ты же у меня не сахарная. Ты справишься.

Мама помогла подняться, поставила к станку и держала за руку, когда я впервые неуверенно поставила одну ногу на носок, потом вторую. Мир тут же уехал вниз.

– Я как ты? – спросила, сжимая пальцы.

– Пока не очень, – засмеялась она. – Но будешь! Ты будешь лучше, чем я, ты будешь лучше, чем все. – нежное прикосновение к щеке. – Моя Дианочка.

Конечно, я тут же попыталась пойти дальше, чем нужно. Перекатилась вперёд, ступни не выдержали, пол подпрыгнул навстречу. Мама поймала, перехватив за подмышки. Я расплакалась. Потому что мама никогда не падала… у неё всё легко получалось, с первого раза, а я…

– Тише, тише, моя маленькая. – прижимая к груди, мама ласково гладила меня по голове. – Все падают. Но дальше идут те, кто смог подняться.

Я всхлипывала, но внутри дала себе обещание: я хочу быть такой, как она. Летать, как снежинка, срывать овации, приносить домой охапки цветов…

Мне тогда, действительно, было рано пуанты, но потом, когда мы все встали в классе на пуанты, у меня получалось лучше всех. Преподаватели улыбались, говорили, что вот она звёздочка… династическая балерина. И я была горда! Тянула подбородок, держала спину, улыбалась ровно так, как делала это мама.

Потом было училище. Мы жили там как в другом государстве. С собственными законами, праздниками и катастрофами. Подъёмы в шесть, волосы в пучок, чёрные купальники, белые колготки, бесконечный запах канифоли и пота в общих раздевалках.

На втором курсе у нас появилась своя маленькая стая: я, Лера и Соня. Три разных ноги и три разных головы, которых объединяло одно – мы все умели смеяться и находить себе приключения на голову.

– Династия идёт, – шепчет Лера, когда мы, стоя у станка, в очередной раз пропускаем приход педагога по классике. – Вставай ровно, Волна, а то бабушка из ада придёт.

– Она не из ада, а из партера, – поправляла Соня, делая вид, что падает в обморок. – Будет сидеть и вслух говорить: «Позор! Позорище»

Я хрипло хихикала, пока педагог угрожающе не постучала палкой по полу. Мы боялись эту палку больше всего на свете.

– Девочки, я вам не мешаю? Может быть, мне выйти?

И провела по всем нам взглядом… холодным, предельно спокойным, словно не человек она, а машина бессердечная. Хотя… так оно и было.

Не сговариваясь, вся группа опустила глаза.

– Отлично. Вперёд, первая позиция.

После занятий мы забивались втроём в дальний угол раздевалки, ели по очереди один и тот же батончик, который Лера всегда «забыла съесть одна».

– Вот увидите, – мечтательно заговорила Соня, – я буду примой. Прямо с первого же приёма. И ко мне будут подползать все эти… – далее пафосный жест рукой, изображая богатых меценатов, – а я такая: «нет, спасибо, я занята большим искусством». В очередь… в очередь, милейший.